One of the reasons people in a vicious addiction - idleness. When he had tilled the land, engaged in trade, how could he lead an idle life?
Abay Kunanbayev

Home
Blogs
Ученик

BLOGS

05 december 2017
149178
2

Ученик


 

ПОВЕСТЬ 1 Не буди лиха, пока оно тихо… И дернуло этого сержанта за язык! Так хорошо, спокойно проходило дежурство. Посидели, поболтали за жизнь, потом перекусили, остограммились, само собой. Уселись смотреть дивидюшник. Там голливудский мордобой, стрельба, крутые тачки. Всё как обычно. И тут сержант потягивается, зевает громогласно и бухтит: «Скукота! Хоть бы что-нибудь произошло!» Скворцов еще строго взглянул на него: дурак, он и в Африке дурак. И накаркал на свою голову. Не прошло и пятнадцати минут – звонок: на Корабельной убийство. Скворцов показал сержанту Дугину кулак. - А я чо? Я ни чо! Не я же убивал! И еще хэкает, дубина! В «уазик» садились с мрачной молчаливостью. Водитель, раздирая рот зевотой, пробормотал: - Совсем оборзели! Поспать не дадут в ночную смену! Когда поднялись на третий этаж, на двери, обитой дорогой импортной кожей, Скворцов прочитал «Доктор философии Чесноков П.И.» - Это какие же болезни он лечит? – спросил сержант. - Слушай, Дугин! Ты когда-нибудь в школе учился? Скворцов не торопился заходить в квартиру. Еще надоест до омерзения. По ночам будет сниться. - Был такой мрачный период в моей жизни. - Оно и чувствуется. Написать в протоколе слово «еще» с пятью ошибками. Ладно! За мной! В коридоре их встретил участковый. Он и звонил в отделение. А ему об убийстве позвонили. - Кто звонил? - Не назвался. И трубку быстро положил. Сказал, что на Корабельной, дом пятнадцать, квартира сорок восемь убийство. - И что еще? - И всё! И трубку положил. Звонил мужчина. Скорее всего молодой. - Ну, показывай своё хозяйство. С порога гостиной, как пишется в детективах, открылось жуткое зрелище. В кресле, откинув седую голову направо, труп пожилого человека. Возле кресла почти черная лужа крови. Потом уже Скворцов увидел рукоятку ножа. Прямо в сердце. - Ничего не трогали? – спросил участкового. - Ну, что вы, товарищ лейтенант? Не первый же раз замужем. - Давай, Вася, действуй! Кивнул эксперту. - А вы… Это Дугину и Тополевскому. - Пройдите по соседям. Кто-нибудь чего-нибудь, может, слышал, видел, знает. Кто ходил к убитому, образ жизни его. Ну, и всё прочее…Не мне вас учить! - Так спят же люди, товарищ лейтенант. - Выполнять, Дугин! Вася еще работал, когда прибыла «скорая помощь». Пришлось подождать ребятам. - В общем так, Семен Иванович… Вася стянул перчатки. Убрал их в картман. - Смерть наступила часа три назад от удара ножом в сердце. Хотя вскрытие покажет точно. - Отпечатки? - Стер. Видно, матерый. - А на бутылке, бокалах, посуде? - Имеются…Тут вот что, Семен Иванович. Посмотри на лицо убитого! - Ну! - Какой-то странный синюшный цвет. Как будто его сутки назад закололи. И это… на шее красные пятна. - А это что? - Не знаю. Может быть, душили. В общем, только после вскрытия картина, может быть, как-то прояснится. Пока они разговаривали, прибыли еще помощники. Труп унесли. Позвали понятых и начали обыск. - Товарищ лейтенант! Тут сосед! Это вернулся Дугин. Рядом с ним стоял пожилой мужчина с седым венчиком вокруг лысины. С вполне интеллигентным лицом. - Я из пятьдесят первой квартиры. Березкин Николай Степанович. Ныне пенсионер. - Хорошо знали соседа? - Ну, не так, чтобы… Закадычными друзьями не были, но захаживали друг к другу. Знаете, по-соседски. Там, соль, спички, шкафчик помочь прибить. Я у него книжки брал. Библиотека у него замечательная. В кабинет-то заглядывали? - А как же? Даже не верится, что кто-то это может прочитать. - Да. Петр Ильич читал много. У него там какая-то метода… Как-то он мне рассказывал… - А что это вообще за человек? - О! это великий человек. - В смысле, ученый? - Во всех смыслах… во всех смыслах, молодой человек. - У него там книги на иностранных языках. Он их читал? - А как же! Он почетный член многих иностранных академий. - И часто бывал за границей. - Не скажу, чтобы часто… По роду своей профессии…хотя профессии – это не верно. Это его призвание. Так вот, по роду своего призвания он нуждался в уединении, тишине. Он скорее был домоседом. - Понимаю, философия… И всё-таки кто-то же у него бывал: родные там, знакомые, коллеги? - Про родных не знаю. А вот… дело тут деликатное, но вы всё равно же об этом узнаете. К нему, знаете, ходила женщина. - Женщина? Может быть, прислуга? Или родственница? - Да нет! на прислугу она не похожа. И на студентку тоже не тянет. От нее исходит такая, как это сейчас говорят, сексапильность. - Вы что, думаете… - Ну, не нами сказано: седина в бороду и так далее. Это было уже интересно. Это уже зацепка. - Они ругались? - спросил он разговорчивого соседа. - Этого не знаю. Но то, что она оставалась у него на ночь, это точно. - И как часто? - Ну, так, два – три раза в месяц. Хотя я в замочную скважину не заглядывал. Да еще…У него жил молодой человек. Постойте! Сейчас вспомню, как его звали. Иван! Иван! Конечно, Иван! - А может, он… Скворцов замялся. Хотя сейчас об этом кричат со всех сторон. - Ну, вы понимаете, что я имею в виду? Кхх! - Не понимаю. - Имел нетрадиционную ориентацию. - Это как же? Какой дремучий дед! - Ну, одним словом, пользовал этого юношу в дремучем плане. Или наоборот. На старика было страшно смотреть. Лицо его пошло багровыми пятнами и, казалось, что он сейчас грохнется в обморок. Скворцов уже было хотел позвать кого-нибудь поискать лекарства. - Как вам, молодой человек, не стыдно! У меня в голове не укладывается, как вы только могли подумать такое! Петр Ильич – это же кристальной души человек. - А как же молодая любовница? - Ну, с женщиной… Что же тут такого? Потом, повторяю, я не заглядывал в замочную скважину. - Ладно оставим, Николай Степанович! А что вы еще можете сказать про этого молодого человека Ивана? Может быть, знаете, где он живет. - Он жил у Петра Ильича. Вроде как родной сын. Правда, изредка отлучался. Ну, когда появлялась эта женщина. - Так, может, он и есть его сын? - Нет, не сын! Не сын! - Откуда такая уверенность? - Ну, разве сын будет называть отца по имени-отчеству? - Бывает в некоторых интеллигентских семьях. - Нет-нет! Между ними не было и малейшей фамильярности, то есть того, что указывало хоть на какие-нибудь родственные чувства. Знаете, это скорее похоже на отношения ученика и учителя. - Ага! Ну, а еще, Николай Степанович, кто-нибудь заходил к вашему соседу. - Да! Бывали! Не очень часто, но бывали. Люди, по всему видать, очень интеллигентные, пожилые. - Весьма! Весьма благодарен вам, Николай Степанович! Ну, если еще возникнет необходимость побеседовать с вами, надеюсь, вы не откажитесь! - К вашим услугам! Вообще, горе какое! Какая потеря! Вы представить не можете, какого человека мы потеряли. Скворцов проводил старика до дверей и вернулся в гостиную. Когда он глянул на стол, глаза его округлились. В коробках лежали пачки денег и не только отечественных. Рядом высилось несколько довольно приличных кучек разного рода раритетов, сделанных, по всей видимости, не из латуни. - Это…это вы всё нашли? – спросил он. - А что его искать, товарищ лейтенант! Лежало почти не закрытым. - Как почти? - Ну, там в шкафчиках такие замочки, что их ногтем можно открыть. Серьезные люди такие вещи так не хранят. - То есть, если бы преступник захотел, то всё это легко бы нашел? - Как два пальца! - Вы хотя бы при понятых, прапорщик! - Извиняюсь, товарищ лейтенант. Скворцов мельком взглянул на понятых. Вот эта молодящаяся женщина в бархатном (или каком там халате) и усатенький мужчина, вероятно, супруги. А этот мужичонка, несомненно, с вечера перебрал, сейчас вон как тяжело вздыхает и ждет – не дождется, когда закончится вся эта катавасия. Ему можно только посочувствовать, потому что процедура будет долгой. Скворцов вышел на кухню, где его двое подручных уже по-хозяйски распивали чай. - Халява, сэры? – спросил он со злой усмешкой. Не любил он этой бесцеремонности. И считал, что это следствие глупости. - А знаете, товарищ лейтенант, халявой ханты называют чайкой. Она же на рыбку уже готовую жирную из воды выхватывает, а не носится за всякими там бабочками и мухами. - Какой ты грамотный, Егоров! Спасу нет! - Да я работал там три года на северах. - Ну, выкладывайте! - Да, пустышка! Убитый вел уединенный образ жизни. С соседями не общался. Некоторые даже в заносчивости его обвиняют. Ничего не слышали, не видели. Кто-то порой приходил, а кто не знают. - Нет! ты погодь, Егоров! – перебил его Дугин. – Говорят же, что какой-то парнишка у него постоянно околачивался. - Вот-вот! Про этого парнишку я уже знаю, - сказал Скворцов. Кажется, хантыйский перевод изменил его отношение к пользованию продуктами и посудой без спроса хозяев, к тому же еще и убитых. Он придвинул стул. И налил себе чая. Взгляд его упал на жестяную английскую банку. Такая посудинка стоит у нас никак не меньше трех сотен. Неужели настоящий английский чай. Отхлебнул несколько раз. Конечно, с пакетиками не сравнишь. А так тоже ничего сверх особенного. - Вы вот что, ребятки, - сказал он подручным. – Кровь из носу, выясните, кто этот парнишка. И еще…К убитому захаживала молодая женщина. Может быть, любовница. Ее тоже нужно найти. Прапорщик и сержант как по команде синхронно поперхнулись чаем. - У этого пенька… любовница? - А на счет пенька отставить! – построжился Скворцов. – Кстати, этот пенек – всемирно известный ученый. И видать по всему, далеко не бедный. Обыск, кроме денег и дорогих безделушек, ничего не дал. По всему было видно, что в квартире никто не шмонал. Таким образом, корыстный мотив отпадал. Предпринимательством и политикой убитый тоже, видать по всему, не занимался. Из зависти в ученой среде еще вроде бы не убивают. Что же остается в итоге? Или эта женщина? Ну, там поругались, мало ли чего… Или другой ее ревнивый любовник? Или проживающий у философа юноша? Или… или? Посмотрим, что покажет вскрытие и экспертиза. Экспертиза показала следующее: на рукоятке ножа пальчиков нет. Убийца их тщательно стер. Впрочем, этого и следовало ожидать. Сейчас даже сопливый пацан, насмотревшийся детективов, знает, как заметать следы. А вот вскрытие оказалось очень даже интересным. Во-первых, философ был отравлен. В одном из бокалов тоже был обнаружен яд, а в другом нет. Значит, убийца, воспользовавшись отлучкой доктора, подсыпал ему в вино яд. Но если бы только это…Во-вторых, доктор умер не от яда. После этого он еще жил. И тут его начали душить. Вроде бы всё понятно. Убийца, увидев, что яд не подействовал, набросился на жертву и стал его душить. Но дело всё в том, что доктор скончался не от асфиксии, то есть не от удушья. И тут наступает в-третьих. А в-третьих, это был смертельный удар ножом в сердце. Что же выходит? Сначала убийца травит, потом душит и, не сумев додушить, убивает ножом? Опросив соседей, удалось худо-бедно составить фоторобот молодой женщины, посещавшей философа. Дали по всем отделениям, проверили в картотеке. Пусто! То же самое и с молодым человеком. Скворцов, как ему казалось, выстроил довольно убедительную версию: несомненно, этот юноша и женщина связаны между собой. Может быть, молодой человек был влюблен в нее. И не в силах выдержать того, что она являлась любовницей старика, убивает его. Но в каком статусе он проживал у философа? Родственник? Приемный сын? Любовник? Дело у Скворцова, разумеется, забрали. Убитый был не каким-то бомжом, а ученым с мировым именем. Теперь следственную группу возглавил полковник Слепцов. При первой же встречи с лейтенантом, выслушав его с иронической ухмылкой, он жестко сказал: - Я сожалею, что мы упустили самый первый момент. Вы и ваша группа не проявили должного профессионализма. Все ваши версии – чепуха на постном масле. Но не надейтесь, что я вас отстраню от дела. Хотя по вашим глазам я вижу, что вы считаете, что это полный висяк. Мы раскроем преступление. И в кратчайшие сроки. Сам министр взял его под контроль. Мы подчиненные уже разработали план оперативно-следственных действий. Вас познакомят с вашим участком работы. Участок работы оказался довольно пыльным. Скворцов с ребятами прорабатывали контакты и связи философа. В основном приходилось встречаться с учеными. Они не скрывая иронии, отвечали на его вопросы. Один, второй, десяток допросов… нет, скорее всего интервью не дали ровным счетом ничего. Да, встречи на симпозиумах, конференциях, в институте философии, обсуждение книг, статей. Бытовые контакты? Помилуйте, батенька! Для Петра Ильича, кроме философии, ничего больше не существовало: ни рыбалки, ни охоты, ни расслабиться в компании…Он двадцать четыре часа в сутки предавался рефлексии. Нет, не рефлексам! Рефлексия – это форма теоретической деятельности. Любовница? Побойтесь Бога! И семьи у него никогда не было. И про родственников ничего не слышно. Может, какие-то есть или были. Но нам лично ничего не известно. Если и заходила к нему женщина, то, конечно же, какая-нибудь горничная, кухарка. Он-то, понимаете, бытом совершенно манкировал. От любой бытовой мелочи, которая отвлекала его, раздражался. Даже не раздражался. Раздражительным его никто не видел. А просто бытовая сфера для него не существовала. Вы говорите, что она приходила к нему два-три раза в месяц? Ну, что же здесь такого? Протереть пыль, постирать, может быть. Ах, у него и стиральной машинки нет. Значит, забирала белье к себе или отвозила в прачечную. Ее не видели с узлами?.. Ну, это уже ваша задача определить статус этой женщины при докторе. Про молодого человека, проживающего в его квартире? Никогда не слышали такого. И вряд ли это возможно. Петр Ильич дороже всего ценил тишину и одиночество. Вы обратили внимание, что в его квартире нет ни телевизора, никаких других извергателей звука. Только книги. Он даже газет не читал. Получалось, что Петр Ильич Чесноков, доктор философии, никогда не имевший семьи, друзей, собутыльников, жил полным анахоретом, изредка выбираясь из своей норы, чтобы принять участие в философской дискуссии в отечестве или за его пределами. Даже договоры на издание книг привозили ему на дом. С соседями он не общался, с коллегами говорил только на ученые темы. Любовницы или любовника у него категорически быть не может. Вот такая картинка! Правда, некоторые мазочки выглядели диссонансом. К нему заходил сосед Николай Степанович, и они беседовали. Кроме того, у него появлялась регулярно молодая женщина и постоянно проживал некий юноша, которые, правда, ни с кем из соседей по лестничной площадке не общались. И самое главное: странное тройное убийство. Прошла неделя. И вдруг ошеломительная весть: убийца найден! Более того, он сам явился с повинной. Конечно, допрашивал его не Скворцов. Но сказанное в одном служебном кабинете, подобно дыму, выползало в коридор и проникало в другие кабинеты. Итак, что же узнал Скворцов? Убийцу, или будем юридически корректными, того, кто добровольно признался в убийстве, зовут Иван Николаевич Филиппов. Ему двадцать лет. Нигде не работает и не учится. Но не пьяница и не наркоман. И на убийцу, даже на затрапезного хулигана, вовсе не похож. Более того, производит очень благоприятное впечатление. Симпатичный, аккуратно одетый, очень грамотная культурная речь. Производит впечатление умного порядочного человека. И вдруг убийца? Ну, что ж! Скворцов за годы службы всякого насмотрелся. Были и интеллигентные убийцы, и садисты с двумя высшими образованиями, и маньяки – работники НИИ. Да! Он проживал у Петра Ильича Чеснокова. Филиппов в день убийства пришел в квартиру Чеснокова уже около двенадцати ночи. Так поздно ранее он не являлся. Но в этот день у него был разговор с девушкой, которая в последнее время часто ему звонила, встречала на его постоянных маршрутах и требовала объяснения, почему он к ней стал холоден. В конце концов, Филиппов решил окончательно с ней объясниться. Встреча сначала была в кафе, но девушка говорила всё громче и истеричнее, привлекая к себе внимание посетителей кафе. И он уговорил ее перейти в парк. Там началась та же самая песня про белого бычка. Он говорил ей, что не любит ее больше. И им не нужно встречаться. Он не хочет обманывать ее и прикидываться влюбленной. Она кричала, что он завел себе другую, что, если он бросит ее, она покончит жизнь самоубийством. Расстались на той же ноте, на которой и встретились. От квартиры Чеснокова у него был свой ключ. Обычно Петр Ильич, когда он уходил, закрывался, после чего уединялся в свой кабинет. И если звонили, то мог порой и не открыть, если его увлекала какая-то мысль. Но на этот раз квартира была незапертой. Филиппов ушел и услышал крики. Это его поразило. Он никогда не слышал от Петра Ильича не только крика, но даже и повышенного голоса. Незнакомец кричал, что он должен отдать ему рукопись, что ему, Чеснокову, славы уже выше головы хватит, а он, выходит, должен прозябать в безвестности. Пока Филиппов раздевался и разувался, крики замолкли, но тут же послышалось стесненное хрипение. Он поспешно вошел в гостиную и увидел Петра Ильича сидящим в кресле, а рядом с ним какой-то человек, упершись коленом Петру Ильичу в живот, душит его. Филиппов закричал и бросился вперед. Этот человек, который душил Петра Ильича, поспешно отпрыгнул в сторону и, прорычав, выскочил вон. Филиппов даже не успел толком рассмотреть его. Среднего роста. Может, лет пятьдесят. Лицо, искаженное гневом, красное. Всё! больше ничего не запомнил. Да и не до этого ему было. Тут же подскочил к Петру Ильичу и взял его за руки. Петр Ильич стал откашливаться, потом какое-то время тяжело и быстро дышал. На лице его были красные пятна и на шее вот эти следы от пальцев. Первые его слава были: - Какой подлец! Я всю жизнь его считал порядочным человеком! На расспросы юноши, что произошло, он отмалчивался. Ну, а дальше… «А дальше,- говорил Филиппов. – Я выпил с ним полбокала вина. Мы поговорили. На столе лежал нож. Им резали фрукты. Я взял этот нож и ударил его в сердце». Почему он убил Чеснокова, Филиппов отвечать отказался. Прошло три дня. Филиппов замкнулся и ничего не говорил. - Не я его веду,- усмехался Дугин. – У меня бы пел, как соловей. Убийца есть. Да еще и явка с повинной. Но вся группа ходила поникшей. То, что есть, в суд не передашь. На суде Филиппов заявит, что оклеветал себя. И всё! Никаких доказательств! Пальчиков-то нет. Как уходил и приходил Филиппов, никто не видел. Ни одного свидетеля, ни одной улики. Мотив убийства совершенно не понятен. Из квартиры доктора ничего, судя по обыску, не пропало. И потом, а кто же душил? Филиппов его не запомнил или не хочет говорить. А может, и сам душил? А кто травил? Снова Филиппов? Но когда ему сказали, что до убийства ножом была сделана попытка отравить Чеснокова, он так удивился. И кажется, искренне. Нечего нести в суд. А значит, дело зависло. Скворцов со товарищи начал искать предполагаемого коллегу Чеснокова, который пытался задушить доктора. И опять тупик. Все в один голос твердили, что в их среде такого человека не может быть. Конечно, никто не отрицает, что порой некоторые завидуют своим более удачливым коллегам («все мы люди – все мы человеки»), но чтобы пойти на убийство для присвоения чужой рукописи, которую потом предполагается выдать за собственную…что вы? окститесь, молодой человек. И как же они ошиблись, уважаемые профессора, бакалавры и магистры! Витаете в вышних сферах, а человеческую-то натуру плохо знаете. Нашел Скворцов душителя. Вычислил! И дело-то оказалось не таким уж и сложным. Сами же ученые мужи навели его на мысль. Разузнал он кто работает по сходной с чесноковской тематике. Встретился. Действительно, лет пятьдесят. Среднего роста. Как только Скворцов показал удостоверение, забегали глазки у этого человечка. У Скворцова сердце затрепетало, как птичка, которую мальчишка поймает и сожмет в кулаке. Уже и не сомневался, что он. И для вящей убедительности начал с психологической атаки. Хоть ничего не понимал в философии, но перед встречей посидел в читальном зале с философским словарем, выписал несколько терминов, что звучали из уст философов, когда они говорили о Чеснокове. Человечек-то по фамилии Мордвин и сник сразу, побледнел и задрожал. И стал всё выкладывать. - Ну, как же вы, кандидат наук, решились-то на такое? – укоризненно покачал головой Скворцов. - Не знаю! Не знаю! Не знаю! Что на меня нашло! Поверьте, не хотел! И мысли даже не было! - Ну, а зачем пришли тогда? - Сначала…тут такое дело…мы, собственно, над одной проблемой работаете. И вот дошел я до определенного места. И всё! как заговорено! Ничего не могу. Три года ушло. А я и на маленький шажок не могу продвинуться. Есть там такая загвоздочка, не решив которой можешь всю свою работу выбрасывать на помойку. Я десять лет, не покладая рук, не смыкая глаз… И вот тебе такое. А он и трех лет не работал. И слышу закончил уже свой труд. Уже и переговоры начал об издании. Тут моя вся жизнь насмарку. Напечатает Чесноков, и я становлюсь автоматически полным нулем. За другое браться уже ни лет, ни сил не хватит. Я к нему по-доброму. Так и так, мол, Петр Ильич, всё объясню слезно, на колени встану, пусть буду гадко чувствовать себя и пусть он меня будет презирать, но даст мне как-то от этой загвоздочки отцепиться, не погибнуть. Он же, думал я, все же добрый человек. - А он оказался недобрым? - М-да… «Как вам,- говорит,- такое только могло прийти в голову. Да пойди я вам сейчас навстречу, я же вас и погублю. Вы же сами себя потом всю жизнь будете ненавидеть и считать ничтожеством. И меня будете ненавидеть, что я вас довел до этого ничтожество». И тут во мне что-то полыхнуло. Даже в глазах потемнело. Вроде какой-то зверь вселился в меня. Прыгнул я на него и стал душить…Но ведь всё же обошлось! Я же его не задушил. Пришел этот молодой человек. Я выскочил. А потом уже узнал, что Чесноков был зарезан. А я-то ведь не резал. Я душил. Душил, признаюсь. Но если его зарезали, значит, я его не убил, не задушил. Я же не убийца. - Покушение на убийство тоже карается законом,- строго сказал Скворцов. – Потом еще нужно доказать, что это не вы зарезали. - Но ведь я убежал. А когда я убежал, Чесноков еще не был зарезан. Может быть, этот молодой человек, что пришел, и зарезал его. - А если этот молодой человек врет, что зарезал он? Может, у него есть основания прикрывать, выбеливать вас? Может быть, вы ему что-то пообещали или запугали? В моей практике таких случаев было уже не один и не два. Мордвин находился на грани обморока. И Скворцов не стал больше мучить его. Нет, этот не врет. Но стержня нет, слаб. И тюрьмы боится смертельно. Оставалось найти еще даму. 2 На пустыре была всё та же самая компания. Они радостным гоготом приветствовали Иоганна. - Йё! Ты знаешь, что сегодня придумал Фриц? – радостно воскликнул толстяк Пауль. - Представляю! Опять что-нибудь похабное! Прошлый раз он измерял у всех члены и составлял реестр, который, размножив, подбрасывал фрау, у которых есть незамужние дочки. Ох, и досталось мне от отца! - А конкурс пердежа? По-моему, в тот вечер никто не рискнул прогуливаться на свежем воздухе и все плотно закупорили окна. - Нет! нет! друзья мои! – Фриц радостно потирал руки. – На сей раз вполне благопристойная забава. - Ну! Ну! – недоверчиво хмыкнул Иоганн. – Ты еще помнишь такие слова, как «благопристойная»? - Не обижай меня, мой друг Иоганн. – Всё-таки по изящной словесности у меня была удовлетворительная оценка. - Потому что преподаватели не читали твоих надписей в уличном туалете. - Ну, довольно! Довольно! Не будем терять времени даром. Сегодня у нас объявляется конкурс плевков. Кто больше всего попадет в мишень, тот получит звание лучшего верблюда города. Вот, друзья мои, перед вами мишень. На деревянном щите был углем обведен круг в три фута по диагонали. - Категорически запрещается заходить за эту щиту! Трам-папам! Величайший конкурс на лучшего плевателя города объявляется открытым! Трам-папам! Фриц начал первым. Его смачный плевок попал точно в центр круга. Видно, он уже заранее готовился к этому конкурсу, потому что никто с первой попытки даже в щит не смог попасть. - Эх, мазилы! – расхохотался Фриц. – Учитесь у магистра плевков! Нужно набрать как можно больше воздуха в легкие, напрягайте посильнее живот! И вот что. Из носа затяните в рот как можно больше соплей! Тогда ваша слюна станет тяжеловесней, будет лететь дальше и точнее! Смотрите, как это делаю я! И опять в «десятку». 3 Иоганн приготовился к настоящему шторму. Может быть, даже к порке. Хотя уже года три отец не брал ремня в руки, как только убедился, что сын перерос его. Очень забавно было бы представить, как пожилой, лысеющий бюргер, кряхтя и сопя, порет родного дитятю, который на целую голову выше его и одним движением руки способен отбросить его от себя. Как же они потеряли элементарную бдительность и проворонили подошедшую горничную? - Ах, вот вы чем тут занимаетесь? – услышали они за спиной тонкий насмешливый голосок. – Очень мило! Соревнование в это время достигли своего апогея. Плевки Иоганна точно летели в цель. Он постепенно увеличивал расстояние до мишени, и теперь оно в два раза было больше первоначального. Никто, кроме него, с такого расстояния даже не мог доплюнуть до мишени. Но самое важное: он научился вызывать у себя обильную слюну, в то время, как некоторые из-за сухости во рту выбыли из игры. Он сделал открытие: как только кончалась слюна, нужно было затолкать пальцы в рот и надавливать ими на язык, проталкивая их всё дальше и дальше к корню языка. Подкатывала тошнота и позывы к рвоте. Один раз он переборщил, и его действительно вырвало. Понятно, что глупейшее занятие, которое еще можно было простить малышам. Но как часто глупость становится увлекательной. Наверно, стремление подурачиться неистребимо. И вот тут эта Гретхен. Конечно, папахен был поставлен ею в известность. Она считала одной из своих обязанностей доносить о всех его проделках. Придя домой, он незаметно проскользнул в свою комнатку, уселся за стол на стульчике, который был уже низковат для него и даже положил перед собой открытую книгу, правда, для него неведомо какую, потому что он не удосужился даже взглянуть на название. Всё его существо было занято одним: он прислушивался к каждому звуку в доме. Вошла смешливая Гретхен. - Папаша требует вас к себе, молодой господин. Вот и началось. Иоганн поднялся с тяжелым вздохом. Если б можно было сейчас убежать куда-нибудь! Гретхен по-прежнему стояла в дверях и насмешливо поглядывала на него. Он подошел к дверям, она даже не удосужилась сдвинуться с места. Лишь спиной повернулась к косяку. Иоганн развернулся боком, но всё же, протискиваясь, задел ее грудь и густо покраснел. Гретхен прыснула ему вслед. Он опустил голову и чуть ли не бегом бросился прочь. 4 Он вошел с опущенной головой в залу. За столом сидел отец с матушкой и тетушка Марта, которая считалась самой практичной в их родне и без совета с которой не принималось ни одно важное решение. Восседавшие за столом были одеты так, как будто они собрались с визитом к бургомистру. Иоганн терялся в догадках. - Что же ты стоишь? Садись, Иоганн! Голос отца был суров, но в нем не было той свирепости, после которой обычно следовала порка. Да и кроме того, порка была сугубо семейным делом, и присутствие, даже тетушки, было лишним. И к тому же, кто при парадном мундире занимается поркой нерадивого чада. Это было уже утешительно. Что же всё это значило? Иоганн осмелился поднять голову, но старался, чтобы его взгляд не перекрестился с взглядом кого-нибудь из взрослых. Он нисколько не сомневался, что они знают об его непростительной шалости. Может быть, его собираются женить? Это было бы кошмаром! Хотя в его компании столько говорили об этом, то есть о том, что мужчина делает с женщиной. А пару месяцев назад друзья приучили Иоганна к рукоблудству, когда они загорали на пустынном бережке. Теперь редкую ночь он ни занимался этим, представляя, что он делает это с разбитными девицами, которые жили в доме фрау Шнабель. Но одно обстоятельство ужасало его, что Гретхен увидит перед стиркой постыдные пятна на его нижнем белье. Он каждое утро тщательно просматривал его и, если хорошо вглядываться, можно было увидеть кое-какие разводы. И он даже уверил себя, что родители знают об этом его постыдном занятии и молчат только лишь потому, что об этом крайне стыдно говорить. Однако в душе презирают его и считают полным ничтожеством и развратным мальчишкой. Но если его женят, то это он сможет делать с настоящей женщиной и по-настоящему. И тогда ему не нужно будет ничего стыдиться, потому что все взрослые делают это. Еще ему недавно открыли друзья, что как только сделаешь это в первый раз с девушкой, она уже перестает быть девушкой, теряет невинность. В жены можно брать только девушку. И обязательно муж должен лишить ее невинности. Но на вопрос о том, как узнать, первый ли ты мужчина у девушки или нет, Фриц пустился в пространные путанные рассуждения. И Иоганну стало ясно, что он толком ничего об этом не знает. Если твоя будущая жена окажется не девушкой, значит, кто-то уже проделывал это с ней. И выходит, что тебя обвели самым наглым образом. Может быть, с ней это проделывали уже ни один раз. И может быть, даже уже несколько мужчин. Так что тут нужно держать ухо востро. Поскольку если в жены возьмешь такую особу, над тобой будут смеяться в городке и особенно те, кто проделывал это раньше с твоей женушкой. А за твоей спиной будут строить тебе рожки…Фриц говорил, что определить, «проткнутая» девушка или нет, очень просто. «Проткнутая» при ходьбе сильно виляет ягодицами. А «непроткнутая» – нет. Фриц прошелся и показал, как «проткнутая» виляет ягодицами. Иоганн после этого разговора стал наблюдать за женщинами. У Гретхен седалище так и играло. Просто жило своей самостоятельной жизнью. Но что тут удивительного? Она уже служила в нескольких домах. А известно, как ведут себя с горничными хозяева-мужчины. Они охотно прибегают к их услугам, когда их благоверные отлучатся от дома или крепко почивают с оглушительным храпом, смертельно устав после честно проведенного дня. Но потом Иоганн засомневался в этом методе определения девственности. Вот старушки вообще не виляют бедрами, а у них они вообще должны были бы идти в разнос. Как ему не было стыдно, но любопытство превозмогло и стыд, он несколько раз понаблюдал за матерью со спины. Походка матери была несколько тяжеловатой, что неудивительно при ее комплекции, но никакой игры бедер. Она шла по-солдатски строго, и ничего у нее не играло. - Любезный Иоганн! Он вздрогнул. Какой срам! И покраснел. Ему показалось, что все знают, о чем он думает. Хотя последние год-два он только и думал об этом. По крайней мере, больше, чем о чем-то другом. Это была тетушка. - Ах, ты лапушка, Иоганн! Каким же ты стал за последний год взрослым и красивым! Просто жених! И опять Иоганн почувствовал, что краска заливает его лицо. Теперь уже не оставалось никаких сомнений, что его собираются женить. Но раз так считают взрослые, то значит, действительно для этого пришло время. Но все же это так сейчас было неуместно. И совсем не входило в его планы. Значит, конец забавам, шумной и бесшабашной компании, озорным проделкам! Отныне придется сидеть в четырех стенах, ходить на нудную службу, долгими вечерами говорить о ценах, знакомых, городских новостях. И стараться быть чопорным и сдержанным. А вдруг достанется какая-нибудь кикимора, на которую и случайно-то смотреть страшно, не то что прожить всю жизнь. - Отчего ты покраснел, дружочек? - Я? Я ни от чего! Иоганн поднял взгляд. Тетушка смотрела ласково и улыбалась. - Я…вот… мне показалось, дорогая тетушка, что… - Ничего, дорогой Иоганн! Румянец всегда украшает молодость. Разве тебе отец не говорил, для чего он пригласил меня? - Нет! ничего! Я не знаю! - Иоганн! Это был уже отец. Голос его был торжественен. - Сегодня мы решили собрать семейный совет. И мы должны принять решение по очень важному вопросу, который определит твою дальнейшую судьбу. Это судьбоносный момент для всех нас. - Да чего же ты высокопарный! – перебила его тетушка. – Ты так только запугаешь ребенка. Мне кажется, что он и так изрядно напуган. Гляди, как покраснел. Вот-вот вспыхнет, как свечка. - Никакой он, Марта, не ребенок. Я в пятнадцать лет был уже вполне самостоятельным человеком. - Ну, мне уж только не рассказывай, что ты делал в пятнадцать лет, братец! Может быть, мне поведать об этом Иоганну. Я думаю, что получится очень назидательный рассказ. - Но, Марта… - Вот и помолчи! Тут вступила в разговор мать, которая сидела до этого тихо, как мышка, за столом. - Недаром говорится, что родные ругаются – только тешутся. Но вы так увлеклись, что позабыли об Иоганне. Я ведь сегодня решается его судьба. Мой любимый сын, тебе пора получить какую-нибудь специальность. Ты уже достаточно взрослый для этого. - Да-да! – проговорил отец. – Хватит уже все дни пропадать на пустыре, устраивая соревнования по плевкам. Весьма похвальное занятие для молодого человека! Выходит, всё-таки сказала. Ах, эта Гретхен. Но страха уже не было. Иоганн уверенно глядел на родственников. - В твои года мальчики… нет, юноши… ибо ты уже юноша… учатся какой-либо специальности. У каждого достойного человека должна быть специальность. Значит так, Иоганн, мы решили отдать тебя в ученики, чтобы ты стал уважаемым и достойным человек и мог содержать себя и свою будущую семью. 5 До Штаттбурга добрались только к вечеру. Впервые Иоганн так далеко уезжал от родного городка. Ландшафты, мимо которых они проезжали, были великолепны: горы, покрытые темными лесами, быстрые речки с перекинутыми через них мостами, старинные замки с угрюмыми донжонами и многое еще чего. Однако Иоганн ничего этого не увидел, так же как и смугленькой круглощекой мэдхен, бросавшей на него быстрые взгляды. Она радовалась тому, что в экипаже, кроме стариков и старух, оказался и симпатичный молодой человек, с которым она, несомненно, всю дорогу будет обмениваться быстрыми и горячими взглядами. И он, конечно, безумно влюбится в нее. А время от времени он незаметно для всех будет касаться своим коленом ее ног. И она представила какой электрический разряд будет потрясать все его существо при каждом таком прикосновении. На остановках, отдалившись от чужих ушей, они успевали бы обменяться быстрыми фразами. И в каждом слове было бы столько намеков и страсти! Кто знает, может быть, и не только фразами! Но ее надеждам не дано было осуществиться! Представьте, какая это трагедия для молодой романтичной девушки! Симпатичный юноша самым хамским образом проспал всю дорогу, как какой-нибудь неотесанный мужлан. Ах! Если бы пухленькая мэдхен знала причину этого, то вряд ли бы гневалась на него. Скорей бы она пришла в ужас от того, что этот молодой человек стал бы оказывать ей знаки внимания. Дело же в том, что когда семейный совет закончился…Да! Но чем же он закончился? Любезная тетушка предложила отдать Иоганна в учение к сапожнику или мяснику. Тетушка отличалась приземленным сознанием. Но это ее предложение было удостоено брезгливыми гримасами четы Клюгеров. Да разве могло быть иначе? Как же так? Их сын, их кровиночка какой-то колбасник, набивает свиным фаршем кишки? Фи! К тому же и перед внутренним взором Иоганна мгновенно пронеслась ужасная картина: он сидит в узкой, как пенал комнатушке и пришивает подошвы к туфлям очередного заказчика. На самом кончике носа у него очки, потому что все сапожники непременно носят очки, ведь им постоянно приходится напрягать зрение в полумраке. Бррр! - Да! Вижу, что мое предложение не вызвало вашего энтузиазма,- проговорила тетушка, впрочем безо всякой обиды. Обидчивость вообще не была ей свойственна. – Я придерживаюсь мнения, что мужчина должен владеть реальным востребованным ремеслом, которое позволяло бы ему достойно содержать семью. Никакой труд не позорен. - Но всё же не колбасником! - Да вы знаете, какие они имеют доходы? И тетушка, отстукивая костяшками счет, разложила перед ними доходы знакомого ей колбасника. Но Клюгеры, конечно же, знали об этом. И у господина Флейшера, и у господина Пфайфера в их городке были двухэтажные дома и собственные экипажи. Первый же из них был золотарем, а второй держал мясную лавку. - Ну, а наш бургомистр? С чего он начинал? С сапожной мастерской! - Любезная Грета… Отец всегда тщательно подбирал слова, разговаривая с сестрицей. Но пока он был занят этим делом, в разговор вмешалась матушка. - Любезная Грета, мне всегда представлялось, что наш Иоганн пойдет по военной стезе. Это очень достойная для мужчины профессия. Услышав это, господин Клюгер нахмурился. То, что фрау Клюгер всегда нравились военные, для него давным-давно уже не было секретом. Да и каким женщинам не нравятся бравые вояки! Будучи в девицах, она имела роман с неким уланом, с которым даже – к счастью, безуспешно – пыталась тайно обвенчаться. Романтика, что ни говори! - Душечка моя!- усмехнулась тетушка. – Вы видите только парадную сторону. Не скрою, я тоже не равнодушна к мундирам и военной выправке. Но казарма, но постоянные зуботычины? А радужная перспектива, что в очередную военную компанию тебе оторвет руку или ногу, а то и вообще лишишься жизни? Хотя фасад, не скрою, привлекательный. - Однако… однако именно военные становятся генералами. - И Александрами Македонскими,- усмехнулся господин Клюгер. Впрочем, тут же придал лицу серьезное выражение. – Наш балбес пока доберется до звания капитана, постареет и полысеет. И обзаведется пивным животиком… И к этому времени из него уже будет сыпаться песок… Ни собственного угла, постоянные отлучки от семьи… А если бы ты видела их попойки и услышала, что они там говорят! У тебя бы сразу отпала охота восхищаться военными. Это уже был явным намек на давнюю историю с уланчиком, которая продолжала до сих пор романтическим сиянием освещать однообразное бюргерское существование фрау Клюгер. И в конце концов, это для нее было святое! Она демонстративно отвернулась и обиженно поджала губки, решив, что больше не произнесет ни слова, даже если ее сына попытаются сделать трубочистом. Нашлись два умника! Но что же Иоганн? Он чуть было не воскликнул «да». Махать саблей, стрелять из пушки, носить яркий мундир и ловить на себе восхищенные взгляды прекрасного пола. Это было бы явным счастьем! Но кто же будет считаться с его мнением? - А что же ты, дорогой братец, можешь предложить? – спросила тетушка. Господин Клюгер, конечно, уже принял окончательное решение и оставалось лишь объявить его. В конце концов, он здесь главный. - Вот что я скажу! В Штаттбурге проживает господин Пихтельбанд, магистр философии. Я лично имел счастья встречаться с ним и беседовать. Умнейший человек. Мне даже представляется, что это самый умный человек в Европе. Нет такого вечного вопроса, тайны бытия, что бы он ни исследовал их и ни дошел до самого корня. Это поразительнейший ум! Жители Штаттбурга гордятся, что в их городе живет этот великий мудрец, которого они считают равным Аристотелю. Тетушка похлопола в ладошки. - Братец! У тебя, наверно, горячка. Нет, вы послушайте только что он говорит. У меня подобное не укладывается в голове. Любезный братец предлагает отдать Иоганна в обучение философу. Штудировать толстые фолианты. Я что-то не слышала про такое ремесло. - А что же тогда это? – раздраженно спросил господин Клюгер. – Дорогая сестрица, размышление, рефлексия есть высшая форма человеческого существования. Фрау Клюгер презрительно промолчала. Отвечать на глупости она считала ниже своего достоинства. Иоганн был в отчаянии. Снова книжки, писанина, розги за плохие оценки – да сколько же это можно! Всё, что угодно, но только не учеба! Он был уверен, что утомительная пора школярства осталась позади . А ему предлагали снова да ладом! Но, конечно же, последующее и решающее слово оставалось за отцом. Не подчиниться отцу – это всё равно что нарушить Божеский завет! Члены семейного совета еще долго спорили и горячись, но господин Клюгер настоял на своем. И всё должно быть так, как он решил. И если что-то господин Клюгер решал, то он решал окончательно и бесповоротно. И даже если в дальнейшем он видел, что его решение неправильное, он уже не сворачивал с намеченного пути. «Семейный совет» закончился довольно поздно. В это время чета Клюгеров уже почивала. Иоганн в полном расстройстве чувств, почти больной, побрел в свою спальню. Он считал, что его жизнь закончилась. Состояние было паршивейшим. Так, наверно, чувствует, себя самоубийца. Всё! Жизнь закончилась! Однако, нет худа без добра! Он долго не мог заснуть. Тяжелые мысли угнетали его. Постепенно глаза стали наливаться свинцом, мысли смешались, и он начал погружаться в дрему, смутную и ужасную. И в это время дверь в его спальню скрипнула. Тихонечко, по-крысиному. Но он не придал этому значения, пребывая в полусне. Да он и был уверен, что это сон. Но звук шагов и тяжелое дыхание убедило его в обратном. Он почти моментально проснулся. И раскрыл глаза. И в свете лунной дорожки увидел женскую фигуру в ночной рубашке и с распущенными волосами. Женщина шла к нему. Она присела на краешке его кровати, и ее горячее дыхание обожгло его. А как высоко вздымалась при каждом вздохе ее грудь! - Кто это? Это ты, Грэтхен? - Ну, а кто же еще? Неужели Шехерезада! - Что же тебе нужно? Зачем ты? Ничего более глупого спросить он не мог. Не сказку же она пришла ему рассказывать на ночь! - Ты же завтра уедешь. И кто знает, когда я тебя увижу. И увижу ли? Она запустила руку в его волосы. - Ты стал таким симпатичным. Скажи! У тебя этого еще не было ни разу! Ее рука гладила его щеки. Иоганн был уверен, что его щеки светились даже в темноте. Если бы он был мышонком, то ускользнул бы в норку. Ручка Грэтхен скользнула под одеяло и стала пробираться по его телу все ниже и ниже, пронзая тело Иоганна всё большим электричеством. - Ух ты! – воскликнула она. – А у тебя уже всё готово! Какой восхитительный штык! Я даже и не могла представить такого! И тут же она оседлала Иоганна. И слившиеся в одно существо, прекрасная наездница и возбужденный жеребец, понеслись к заветной цели, которая не заставила себя долго ждать. Эта скачка настолько понравилась обоим, что они не преминули повторить подобное еще несколько раз. Девушка выжала из скакуна всё, на что он только был способен. Она скакала бы и дальше, но конь уже не был способен шевельнуть копытом. Разбужен он был той же Гретхэн. Спал он не более часа, но ему показалось, что он не спал и пяти минут. Служанка уже была одета и приготовила дорожное платье для него, которое и предлагала немедленно надеть. - Мой господин! Вам пора собираться! Матушка и батюшка уже проснулись. И тоже готовятся к вашему отъезду. Он взглянул на ее лицо, но не увидел ни улыбки, никакого знака на то, что произошло этой ночью. А, может, ему всё приснилось? Она была суха и недоступна. Но когда Иоганн поднялся, боль в паху убедила его, что его штык не бездействовал этой ночью… При подъезде к Штаттбургу, отец растолкал его. Для родителя тоже было не понятно, как можно было проспать всю дорогу. Юноша протер глаза и стал озираться по сторонам: непонятно, где они, куда едут, что это за люди и вообще какие-то незнакомые места. Ох! Как он мог забыть? Они же приехали к этому самому магистру! Будь он неладен! Иоганн тут же представил себе ученого сухаря. - Не заболел ли ты, сынок? – участливо спросил отец. – У тебя очень нездоровый вид. И дорогой ты отказался от обеда. - Нет, папенька! Я совершенно здоров! Иоганн натянуто улыбнулся. Отец долго глядел на него. - Видно, у меня дорожная болезнь,- сконфуженно ответил Иоганн. – Я же никогда не ездил так далеко. Меня просто укачало. Тут же он перехватил сердитый взгляд мэдхен. « Интересно, а чего злится эта толстушка,- подумал он. – Но определенно, она злится на меня». И тут же он представил, что эта полнощекая девица оказалась с ним в постели. Нет! Лучше Грэтхен! Великолепная восхитительная Грэтхен! Какие чудеса она проделывала с ним в постели! Как было бы замечательно, если бы отцу не удалось договориться с магистром, и они бы вернулись назад. Он согласен на всё: пусть он будет колбасником или трубочистом, лишь бы рядом была Грэтхен. Великолепная восхитительная Грэтхен! Наверно, ему нужно жениться на ней. И тогда никто не смеет разлучить их. Женившись, он становится самостоятельным человеком. Впрочем, разве женятся на горничных? К ним ходят тайком от жен, по ночам, когда те крепко спят. И, как же он не подумал? Ясно, что он у нее не первый. А в городе все будут просто смеяться над ним, если он возьмет ее в жены. Он станет всеобщим посмешищем… Нет уж! Лучше встречи тайком, в которых столько очарования и шарма. А как возбуждает опасность, что ты в любой момент можешь быть пойман родителями! - Да ты же опять заснул, Иоганн! Но это уже бессовестно с твоей стороны! Отец рассердился. - Что вы? Нет! Нет! Папенька! - Мы уже приехали. Проснись же, наконец! Около получаса им потребовалось, чтобы разыскать магистра Пихтельбанда, который, к удивлению господина Клюгера, проживал далеко не в центре города. Но всё же это время им не показалось утомительным. Штаттбург – весьма старинный город. Говорят даже, что он был основан еще римлянами. Это была пограничная крепость, предназначенная для защиты от воинственных германцев. Поэтому старины здесь было с лихвой. То, что Иоганн видел в учебниках по истории, предстало перед ним наяву. И он невольно увлекся. Городок пришелся ему по нраву, и он решил, что обязательно обследует его достопримечательности, благо свободного времени, он не сомневался в этом, будет у него предостаточно. О Грэтхен он уже не вспоминал. Квартира магистра была на втором этаже дома, который, вероятно, был построен еще в средневековье. На дверях, оббитых хорошей кожей, висела табличка с золоченной надписью: «Доктор философии К. Пихтельбанд». Отец какое-то время постоял перед дверьми, переводя дыхание. Затем перекрестился: - Ну, с Богом, сынок! Постарайся понравиться доктору! После чего он дернул шнурок звонка. То, что двери открыл сам доктор, несколько озадачило Клюгеров. А то, что это был сам хозяин, они нисколько не сомневались. Но в почтенных домах принято, чтобы двери открывала прислуга. Хотя, кто знает причуды этих ученых мужей. С докторами философии господину Клюгеру еще не приходилось сталкиваться. Один из них, вспомнилось ему, вообще ночевал в бочке. И не только ночевал, но и проводил там большую часть своего времени. И когда с ним решил потолковать великий Александр Македонский, к тому времени завоевавший полмира, он сказал ему: «Отойди! Ты мне загораживаешь солнце!» Но как звали этого чудака господин Клюгер запамятовал. Впрочем, это было ему без надобности. Карла Пихтельбанду было лет за пятьдесят. Он был высок и строен, хотя волосы его совершенно поседели. Когда он открыл двери, на нем был китайский халат, а на ногах тапочки с дурацкими утятами на мысках. Он почесывал грудь, что явно не вязалось со званием мудреца. Философ вопросительно поглядел на них. - Мы… Я Клюгер! Господин Зваровски должен был поставить вас в известность,- проговорил отец. - Ну, да! Философ перестал чесать грудь. - Что-то припоминаю. Действительно, Зваровски говорил о ком-то. - Добрый вечер, господин Пихтельбанд! Позвольте нам войти? 6 «Так вот она какова обитель мудреца!» - восхищенно подумал господин Клюгер, когда они прошли в залу вслед за хозяином. По всей длине глухой стены стояли высокие шкафы из хорошего богемского дума, от потолка до пола заставленные фолиантами разной толщины и высоты с разноцветными корешками, на которых по большей части позолоченным тиснением были сделаны их названия. Господин Клюгер не мог отвести от библиотеки изумленного взгляда. Такое количество книг он лицезрел впервые в жизни. Он перевел взгляд на Иоганна, будучи уверенным, что также увидит восторг на его лице. Но тут его ожидало полное разочарование. Поскольку кроме полусонной апатии физиономия Иоганна ничего не выражала. Это поразило господина Клюгера даже больше, чем библиотека великого мудреца. У противоположной стенки стояла тумбочка с глобусом и цветочной вазой. Причем цветы были не искусственные, а живые. «Ах, ты Боже мой! Какое поразительное соседство: глобус и цветы, - мысленно восхитился господин Клюгер. Ранее в своем воображении он никак бы ни соединил два этих предмета. – Нет никакого сомнения, что это символ чего-нибудь премудрого, над чем ни мешало бы задуматься на досуге. У философа ничего не может быть случайного!» На другой стене висела картина весьма внушительных размеров, на которой была изображена лесная чащоба с ручейком, парой бревен, перекинутых через него, узкой тропинкой, убегающей вдаль и теряющейся в чаще, и мордой волка, выглядывающей из-за ствола. Несомненно, что и картина не могла разочаровать господина Клюгера, настроенного в этот вечер на самый восторженный лад. А иначе и не могло быть, ибо он заранее был настроен на то, что сегодняшний день станет эпохальным в его жизни. Философ предложил им опуститься в кресла, которые оказались довольно высокими, широкими и жесткими. - Позвольте отрекомендоваться! – чопорно начал господин Клюгер. Но и за этой чопорностью чувствовалось волнение, охватившее его. – Перед вами житель города Думмкопффурта-на- Грязном Ручье, почетный член городского совета, реальный советник третьей степени торговой палаты и второй секретарь помощника бургомистра Вольфганг Амадей Мария Людвиг Ван Клюгер. Собственной персоной! Это же мой сын Иоганн. Философ откровенно зевнул, прикрыв рот ладонью. Это несколько обескуражило господина Клюгера, так же, как и волосатые ноги, выглядывавшие из-под китайского халата, причем не очень дорогого, как он определил. Ни один уважающий себя бюргер не позволил бы ничего подобного в присутствии гостей. А гости были бы оскорблены таким поведением. Однако эти философы, люди не от мира сего, имели право на разные причуды и экстравагантность. Их нельзя судить по обычным меркам. Вот опять же этот… как его? А впрочем неважно… Который жил в бочке и к которому однажды… - Я уже посмел догадаться, господин почетный советник, что вы хотите отдать мне своего сынка в ученики, как отдают сыновей в ученики к ремесленникам. - Ну, конечно же, господин Пихтельбанд. Слава о вашей величайшей мудрости докатилась до самых отдаленных уголков нашего отечества. И я уверен, что она уже преодолела его рубежи. Эти слова господин Клюгер произнес стоя. - Буду краток! Я был бы весьма горд и считал свой отцовский долг выполненным, если бы… - … если бы хоть частица моей мудрости передалась сему отроку,- закончил за него философ и рассмеялся. Впрочем, вполне дружелюбно. - О! да! Господин Клюгер поднял указательный палец к потолку, словно призывая в свидетели вышние силы. Он в очередной раз был поражен: сейчас прозорливостью мудреца. - Ну что ж, господин Клюгер! Уверяю вас, что это не такое уж и невозможное дело, как это могло бы вам представляться. Хотя не буду скрывать правду, оно займет несколько лет. И с некоторыми привычными занятиями вашему сыну придется расстаться. - Ну да! Неужели возможно надеяться? Философ потер ладони так, как это делают в предвкушении вкусного обеда. «Снова символический жест!» – подумал господин Клюгер. Ничто в поведении философа не могло укрыться от его цепкого взгляда. - Не только надеяться, но будьте в полной уверенности, что через несколько лет ваш сынок так начнет дедуцировать и индуцировать, расширяя рефлексию до пределов трансцендентального существования, что заткнет за пояс любого заштатного преподавателя философии. А со временем и… - О! неужели! - Я думаю, господин Клюгер, что мы оставим на несколько минут юношу в одиночестве и перейдем в мой кабинет, чтобы решить сугубо меркантильные вопросы. Для него, я думаю, это будет слишком скучно. - Разумеется! Само собой! Конечно же! Господин Клюгер поспешно соскочил с кресла. Даже подпрыгнул на месте. Ему еще не верилось, что всё разрешилось столь быстро и легко. До этого момента его воображение рисовало самые ужасные картины: и высокомерный отказ, и строгий экзамен, который его оболтус ни за что бы не выдержал, после чего они с позором были бы выгнаны из обители высокой мысли, и ехидную насмешку… Они тут же ушли. Иоганн широко зевнул, сделав только одно усилие: не сопровождать зевок громким звуком, который мог бы оскорбить взрослых, а на его голову обрушить их негодование. Ученые труды его не интересовали, и он даже не пытался прочитать на корешках их названия, зная, что всё это заумная дребедень, от которой только сводит скулы и тянет в сон. «По всей вероятности, я крепко влип, - думал он вяло, покачивая ногой. – И далась отцу эта философия! Нет! Права тетушка. Лучше уж рубить мясо или набивать фаршем кишки. Хотя тоже ничего хорошего. Представляю, какая там вонища! А вот было бы хорошо…» Но что хорошо Иоганн никак не мог решить. Он только отчетливо представлял плохое. А лучше всего было бы устраивать конкурсы по плевкам на пустыре, слушать и стараться запомнить срамные анекдоты и, чтобы по ночам приходила Грэтхен, тайком ото всех. Ох, уж эта Грэтхен! Иоганн томно потянулся и почувствовал, какое тепло разлилось внизу живота. Он прикрыл глаза и стал вспоминать сладостную ночку. Во всех подробностях. Неужели такого никогда не повторится? Дверь скрипнула. Это заставило его стремительно закрыть ладонями вздыбившийся бугорок. Вот было бы позора, если бы они увидели это! Отцовское лицо говорило об удачном завершении сделки, чему он был, несомненно, рад. В этот раз господин Клюгер шествовал первым. - Иоганн! Сын! – торжественно проговорил он и с вытянутыми руками направился к нему. Иоганн поднялся, продолжая прикрывать руками то, что могло бы оскорбить взоры посторонних и вообще было очень некстати в данной ситуации. - Уважаемый господин Пихтельбанд дал свое согласие взять тебя в свои ученики. Отныне ты будешь учиться на философа. Мы чрезвычайно вам благодарны, господин Пихтельбанд. Я уверен, Иоганн, что ты будешь прилежным и способным учеником. И никогда не огорчишь своих родителей. Я уверен, что ты во всем будешь повиноваться воле своего мудрейшего учителя, и у меня никогда не будет повода быть недовольным тобой. Признаюсь честно, я уже сейчас начинаю гордиться тем, что ты мой сын. По щеке господина Клюгера прокатилась слеза, голос его осекся, губы задрожали. Колени его подкосились, он чуть присел и обнял Иоганна, прижавшись к его плечу щекой. - Сын! Какое счастье! Счастливейший день! – быстро бормотал он. – Я никогда не забуду этого часа. В нашем семействе появится философ. Ты прославишь и оправдаешь нашу фамилию. О тебе заговорят! Я горд тобой и завидую тебе! Правда, гордиться пока было особенно нечем. Иоганн еще не стал философом и не имел ни малейшего желания быть им. Но всё же он был несколько поражен: отец раскрылся для него с неведомой доныне стороны. Он всегда считал его черствым сухарем. В отце он видел только расчетливого бюргера, думавшего лишь о прямом меркантильном интересе и положении в обществе, человека, пунктуального до тошноты. И вот он увидел, что отцу не были чужды обычные проявления человеческих чувств, что отец его может быть сентиментален. И вот теперь эта почти маниакальная тяга к философии. Откуда она? Как она родилась в человеке, который всегда ему представлялся рациональной, заведенной на одно и то же машиной? В том мире, в котором прожил господин Клюгер, никакой философией не пахло. И Гегель, и Кант для людей его среды были такими же пустыми звуками, как номинализм и гностицизм. На всякие мудрствования они смотрели, как на блажь. После того, как отец распрощался и ушел, на душе у Иоганна стало совсем тоскливо. Ни одной родной души кругом. Первый раз в жизни он оказался один-одинешенек в чужом городе, где его никто не знал и он никого не знал. Как примут его эти незнакомые люди: враждебно или равнодушно? Не нанесут ли они ему боль, не подвергнут ли унижениям и оскорблениям. - М-да-с! Очень милый человек ваш папенька! – услышал он голос за спиной и поспешно обернулся. Его новый учитель стоял в дверях, скрестив руки и ноги и опершись плечом на дверной косяк. - Конечно, глуп. Но глупость бывает разного толка. Бывает глупость агрессивная, которая старается себя выдать за ум и унижающее всё кругом, ибо если все вокруг низки, то значит, ты более высок. Не приведи Господь сталкиваться с подобного рода глупостью. Но есть глупость безобидная, не очень-то заметная и не переходящая в злость и враждебность. Вот для вашего родителя как раз характерно вторая. Симпатичная глупость! Иоганн остолбенел. Только что оскорбили его отца, а стало быть и его. Яблоко от яблони, как известно…Как человек достойный, как человек чести, он должен был бы… Но Иоганн даже не пошевелил пальцем. И никоим образом не выдал своего гнева. Философ усмехнулся. - Ты оскорблен моими словами. И обижен на меня. Это вполне естественная реакция обыкновенного человека. Любой другой испытывал бы на твоем месте подобные же чувства. Обида – это защитный механизм, заложенный в нас самой природой. Если кто-то унижает, оскорбляет тебя – это сигнал угрозы, возможного нападения на тебя, стремления лишить тебя свободы или достоинства. Но когда ты понимаешь, чем вызвана твоя реакция, когда ты осмысливаешь ее, то получаешь в свои руки мощнейшее оружие – это власть над собой. Поверь, это гораздо труднее, чем власть над другими. Тот, кто властвует над собой, тот сможет властвовать и над другими, над миром. Так ты еще продолжаешь обижаться на меня, Иоганн? Поверь, я хотел тебя немножко испытать. - Нет! – поспешно произнес юноша, но не посмелел поднять взгляда, боясь, что встретит насмешку. - Ничего! Ничего! Власти над собой надо учиться. Но, кажется, я заговорил тебя. К сожалению, я сегодня отпустил прислугу. Сам-то я неприхотливый человек. Я имею в виду, быт. Еда там, одежда, обстановка, разные вещи. Я могу днями питаться глазуньей, поджаренным хлебом и чаем. Но для молодого здорового желудка это, конечно, не еда, а лишь раздражитель, после которого аппетит разыгрывается еще сильнее. Сейчас я переодеваюсь, и мы идем в ближайшую кофейню. Это не Бог весть знает что, но готовят там вполне прилично. Поужинаем, и я тебя познакомлю с некоторыми бытовыми мелочами, с которыми теперь тебе придется сталкиваться постоянно. Заведение, которое господин Пихтельбанд назвал кофейней, находилось в подвале соседнего дома. Над входом была сделана железная вензельная надпись «Трактир». В маленьком помещении играла негромкая музыка, стояло несколько тяжелых дубовых столов, и в самом дальнем углу сидело только двое посетителей, перед которыми стоял графинчик с водкой, и, видать по всему, они уже неоднократно обращались к этой достопочтенной посудине. Поэтому разговаривали они уже достаточно громко. Учитель заказал рассольник, сосиски с картофельным пюре, овощной салат и на десерт – клюквенного морса с пирожными. Причем для Иоганна всё это было заказано в двойной порции. - Столоваться тебе придется у меня. Это будет гораздо дешевле и удобнее,- проговорил Учитель. – Правда, эта харчевня не самая дорогая в городе. Поблизости, пожалуй, ничего дешевле не найдешь. Но здешние обеды и ужины лягут лишними расходами на карман твоих уважаемых родителей, которые, как и все бюргеры, привыкли считать каждую копейку и не очень-то радуются дополнительным расходам. Ты же, как примерный сын, надеюсь, не хочешь доставлять им лишних хлопот. Меню же фрау Кюхерляйн, это моя прислуга, не столь разнообразно, как здесь, но очень даже привлекательно и для изысканного гурмана, к которым, всё-таки будем надеяться, ты себя не причисляешь. Юноша довольно быстро расправился с рассольником, после чего, почувствовав приятную тяжесть в животе, он с не меньшим воодушевлением приступил ко второму и, расправляясь с третьей сосиской, осмелился и спросил: - Очень интересно, а что же это такое ваша философия? Прошу простить мое невежество. - Никогда, Иоганн, не спрашивай у философа, что такое философия, как не спрашивают у водолаза, что такое вода. Уверяю тебя, что они будут говорить очень долго. И чем больше они будет говорить, тем больше ты будешь не понимать, о чем идет речь. Поскольку, когда о каком-то предмете говорят очень долго, это означает одно, что сам отвечающий не знает, что это такое. - Как же так? Нож выпал из руки Иоганна, оставив очередную сосиску недонарезанной. - А вот так! Философия для философа то же самое, что вода для водолаза или лес для охотника, или рыба для рыбака. Это образ жизни. И этим всё сказано. Но ты ешь! Ешь!.. Жить ты тоже будешь у меня. Мне известно, что некоторые ученики предпочитают снимать гостиницу или квартировать у кого-нибудь. Но разве ты желаешь разорять своих родителей? Не так ли, Иоганн? Тем более, видно, что ты совсем не изнеженный патриций. - Но не стесню ли я вас своим постоянным присутствием, господин Пихтельбанд? Не стану ли я помехой вашим ученым трудам? - Можешь называть меня Учитель…Конечно, стеснишь, если не будешь выполнять моих инструкций. Поверь мне, они не очень обременительны. Вход в твою комнату отдельный, но это не значит, что ты можешь там устраивать попойки или приводить сомнительных девиц, или еще что-нибудь такого же рода. Иоганн почувствовал, что краснеет. В это время один из сидевших за соседним столиком поднялся и не вполне твердой походкой приблизился к их столику, отвесив легкий поклон. На вид ему было чуть более тридцати лет. Чистая свежая рубашка, хорошо отутюженные брюки и лакированные дорогие башмаки свидетельствовали о том, что он никак не был завсегдатаем заведений, где подаются горячительные напитки. Однако и самый благовоспитанный человек позволяет себе время от времени расслабиться. - Уважаемый господин Пихтельбанд! – проговорил он, опершись одной рукой о край столика и повернувшись к Учителю. – Простите меня, что во время трапезы я лезу к вам с разговором, но у вас почему-то для меня никак не находится свободного времени. Ни в университете, ни дома. - Карл! Я еще раз повторяю вам, что работа ваша интересна, но это Бред. Хотя читать его довольно занимательно. - Однако позвольте, профессор! Он бросился назад к своему столику, достал из портфеля, стоявшем на свободном стуле, рукопись и вернулся к ним. - Посмотрите! Это новый вариант. Уверяю вас… - Карл! Учитель умоляюще сложил руки на груди. - Я читывал уже шесть ваших вариантов. И каждый из них всё более и более бредовый. У вас неплохой стиль. Попробуйте заняться сочинительством. Да-да! Внешне всё выглядит стройно и логично. И очень убедительно. В чем-чем, а в этом вам не откажешь. И я уверен, что у вашей доктрины появится много сторонников. Проповедник вы великолепный! Но как бы то ни было, еще раз повторюсь, это бред! И опасный бред! - Отчего же, Учитель? Почему? - Потому что сам почин бредовый. Вы пытаетесь на песке построить дворец. Вы начинаете с того, что вся человеческая история не более и не менее как борьба классов. И на этом постулате развиваете всю свою теорию. 7 После ужина, который в какой-то степени примирил Иоганна с разительной переменой, произошедшей в его жизни, Учитель предложил прогуляться по городу. - Сидеть в четырех стенах мы всегда успеем,- сказал Учитель. – Ты поближе познакомишься с нашим городком. К тому же сегодня такой восхитительный вечер. Сидеть целыми днями в доме, офисе или цехе завода – это совершенно противоречит нашей животной природе. Наш древний предок возвращался в свою землянку, шалаш или пещеру лишь для того, чтобы переночевать, отогреться или переждать непогоду, впрочем, как это делает и любой зверь. Большую же часть своей жизни он проводил на свежем воздухе, на лоне природы, которая давала ему всё, что необходимо для жизни. Он охотился, занимался земледелием, пас скот… И это пребывание в естественной среде делало его частью этой среды, он постоянно ощущал неразрывное единство с ней. Поэтому он так прекрасно ее знал и ориентировался в ней, и понимал, что только развитие внутренних способностей позволит ему выжить. Ему необходимо было быстро бегать, быть сильным, ловким, уметь обманывать своих врагов и владеть еще десятками разных навыков. Ну, а самое существенное – он должен был постоянно изучать окружающую его среду, иначе бы ему просто не выжить. Ведь и современный дикарь прекрасно чувствует себя в условиях, которые для нас являются экстремальными. И в то же время он с трудом адаптируется к современному комфорту. Они прогуливались по узкой улочке, зажатой многоэтажными домами, и Иоганн жадно рассматривал незнакомые места, чужие лица и особенно пристальным взглядом провожал встречавшихся на его пути девушек. Однако слова Учителя не пролетали мимо его ушей. Он слушал и понимал то, что ему говорил Учитель. И в то же время он был безразличен к его речам. То, что говорил ему профессор, было для него чем-то вроде аккомпанемента к главной теме. - Мы с тобой не выживем и трое суток в пустынях Австралии или дебрях Амазонии, если с нами не будет тех вещей, без которых мы не представляем себе жизни…Со временем человек стал запирать себя всё больше и больше в четырех стенах, будь это ремесленник или правитель, или художник, или ученый, или даже земледелец. И всё более сильным становилось в нем стремление к комфорту: чтобы в жилище было потеплей, постелька помягче и чтоб было как можно больше вещей, облегчающих его жизнь. Мысли его теперь потекли по другому руслу: не слиться с природой, не познать ее, а урвать от нее как можно больше, подчинить ее себе, заставить служить собственному комфорту. Человек из существа природного превратился в существо домашнее. Он разнежился, ослаб, стал предаваться неестественным порокам, которые неведомы другим животным. И знаешь к чему это приведет, Иоганн? Если какая-то частица выпадает из системы, она обречена на гибель. А люди – всего лишь микрочастицы космоса. Иоганн в первый раз за всё время знакомства с Учителем попытался вставить слово. В конце концов, если он всё время будет молчать, Учитель примет его за дурака. Хотя и высказанная глупость, конечно, не возвысит его. Но всё-таки он в этот Штаттбург упал не с луны, а учился до этого в гимназии, прочитал кое-какие книги и сталкивался с неглупыми людьми. Итак, Иоганн решился подать голос. - Всё это верно, учитель. Но мне ваши слова не кажутся новыми. Еще Руссо говорил о «золотом веке» человечества, подразумевая под ним древнейшую эпоху. - Весьма похвально, молодой человек, что вы ссылаетесь на Жан-Жака Руссо. Хотя я уверен, что вы даже в глаза не видали его трудов. Руссо называл первобытное состояние человека «золотым веком», но совершенно по иной причине, не по той, о которой я вам толкую. Жан-Жак был анархистом и социалистом, ну, по крайней мере, стихийным предтечей их. Хотя, вообщем-то анархизм, вполне в природе человека. К тому же, не будем забывать и о том, что Руссо много претерпел унижений от сильных мира сего, поэтому невзлюбил их, а заодно и всех богатеев, хотя я думаю, что сам-то вряд ли бы отказался от богатства, окажись оно у него. О! этот человек – клубок противоречий. Это сплошные комплексы. Да! Главным злом он считал богатство, которого еще не было в первобытном обществе. Но он думал, что его не было потому, что люди еще не были испорчены. - Но скажите, Учитель! Городок ваш не так уж и велик. Вы же человек, о котором знают далеко за пределами нашей родины. Я думаю, что все, кто занимаются философией, непременно знают ваше имя. Но почему-то, когда мы шли по улице, никто не здоровался и не приветствовал вас, как будто вы совершенно чужой человек в этом городе. Когда я гуляю с родителями по Думкопффурту, то они не успевают раскланиваться. Собственно вся прогулка есть сплошное раскланивание. Учитель рассмеялся, глаза у него повеселели. - Заметил? Похвально! Хотя не заметить это трудно.. Не подумай только, что я против приветствий. Это не просто ритуал, это сложная система взаимоотношений, это способ подпитки нас энергией и оптимизмом. Или наоборот. Но вот представь такую ситуацию! Ты ухватил очень привлекательную мысль, как вон та молодая особа, с которой ты не сводишь очарованных глаза. Кстати, она дочь учителя гимназии. По-моему, Маргарита. Красивое имя! Но неважно…И вот когда мысль начинает скидывать с себя одежки и обнажать свою прекрасную суть, в каморку, где только ты и твоя прелестница, врывается бесцеремонный сосед, с которым нужно раскланиваться, выслушивать разную ерунду и самому молоть ерунду. Только избавишься от одного, как появляется второй, третий… двадцатый… Поневоле завоешь от отчаяния. - Понятно, Учитель! И вы, чтобы не отвлекали вас от мыслительной деятельности, договорились с обывателями городка не отвлекать вас на улице пустыми формальностями? - Брависсимо! Только не представляй себе это слишком натурально, что я ходил по домам и с каждым заключал письменный договор, разумеется, в присутствии свидетелей. Это нечто вроде общественного договора Локка. Слышал о таком ученом англичанине? - Кажется, преподаватель истории называл это имя. - Ты совершенно верно заметил, что городок наш небольшой и чудака-профессора с его заскоками и нелепыми причудами знает каждая дворовая кошка. Поэтому общественный договор было составить совсем несложно, даже не разговаривая с окружающими на эту тему. Они подошли к берегу речки, которая была шире Грязного Ручья в раза четыре. Такого водного пространства Иоганну еще не доводилось видеть. С песчаной насыпи, намытой, когда углубляли русло реки и облюбованной местными жителями под пляж, раздавались веселые крики и визги. По речной глади совсем недалеко от берега скользила лодка. За веслами со скрипучими уключинами сидел юноша, а на корме девушка, золотистые волосы которой струились до самой кормовой доски. И если бы эта девушка попыталась откинуться назад, например, когда юноша стал бы целовать ее, то конечные пряди ее шелковистых волос, несомненно, окунулись бы в воду. Молодая парочка была в купальных костюмах. - А ведь и ты бы мог сейчас быть на его месте, а не выслушивать дребедень, которую несет старый маразматик. Ты же завидуешь ему? – спросил Учитель. Иоганн вспыхнул: - Ну, что вы! - Не надо стыдиться, Иоганн, своей молодости! Она прекрасна! Поверь мне! Хотя я бы не желал снова стать молодым, как этого жаждут многие. Меня вполне устраивает мой возраст. А эта юность с ее вечными мыслями о девушках, ночными поллюциями, онанизмом, необходимостью жить у кого-то на содержании, кутежи и пьяные драки, танцы, где ты стену подпираешь спиной и никак не можешь решиться пригласить девочку в короткой юбочке, которая вряд ли с тобой пойдет на танец, прыщи, страдания из-за своей внешности… Нет! Не желаю! А тот, кто хочет, а это подавляющее большинство, идеализируют свое прошлое. Такова человеческая натура представлять ушедшие годы в более привлекательном свете, чем они были на самом деле. Если бы это прошлое заснять на камеру, а потом прокрутить со всеми подробностями, мыслями, переживаниями, унижениями и оскорблениями, вряд ли нашлось бы много желающих повторить прошлое. «Неужели Грэтхен – это было плохо? И разве я не желаю, чтобы это повторялось снова и снова,- подумал Иоганн. – А ведь Грэтхен – это тоже уже прошлое. Конечно, сейчас Учителю не нужны девушки. Хотя почему я так решил? Ведь он же еще не старик. А может, он знает об этом только умозрительно?» Иоганн быстро, чтобы Учитель не успел перехватить его взгляда, постарался оценить его внешность. Да! Ничего особенного! Для мудреца у него слишком простоватое лицо, которое более подобает какому-нибудь крестьянину или ремесленнику, чем светилу философии. Но так ли уж много ему приходилось видеть ученых мужей? Рот у Учителя был великоват, и глаза не шиллеровские, и лоб не сократовский. Да еще этот широкий мужицкий подбородок. - А давай-ка искупаемся! Предложение Учителя застало Иоганна врасплох. Неужели и ученые позволяют себе эту простонародную забаву? С ним-то, Иоганном, всё понятно. Сейчас бы он во всю плескался в Грязном Ручье с такими же оболтусами, как и он сам. - Я, честно признаюсь, не взял с собой плавок. Они остались у меня в багаже. - А вот с этой стеснительностью пора расставаться. Что обо мне подумают да что обо мне скажут, да как я выгляжу в глазах других людей, да так ли я одеваюсь, как принято в данной компании, да не сморозил ли я глупость…Знаешь, как это мешает? Будь раскованным и свободным. И меньше думай о том, что о тебе скажут. Погляди на насыпь. Там на всех тунцах плавки. А когда ты обнажишься, все девичьи взоры будут прикованы к тебе, потому что они еще не видели юношу в семейных трусах. - Они же будут надсмехаться надо мной! - Разумеется! Девушки всегда смеются. Но это стадный инстинкт. Принято купаться в плавках, а ты в трусах, в которых только жена может увидеть своего мужа. И девушки, смеясь над тобой, будут смотреть на тебя глазами будущих жен как на сексуального партнера, с удовольствием отмечая, что у тебя широкие плечи, узкий таз и крепкие ноги, то есть то, что ты хороший самец. Ни на одного своего ровесника в плавках они не глядят с подобной точки зрения. Их плавки – это необходимый традиционный атрибут. Поверь мне! Все преимущества на твоей стороне! Так полный вперед! Раздевайся и в воду! Иоганн некоторое время колебался. Но потом махнул рукой и решительно стянул с себя штаны. Глядя только вперед, он зашел в воду. Вскоре до него донесся смех. «А может быть, не стоило слушаться этого старого дурака?» - подумал зло Иоганн, в то же время с удивлением разглядывая фигуру, шедшего впереди его Учителя. К его удивлению, у Учителя была стройная фигура, которой мог бы позавидовать и двадцатилетний юноша. Несомненно, занимается спортом… Учитель заходил в воду медленно и долго, часто останавливаясь. Когда над водой оставалась только его седая голова, он сделал несколько глубоких вдохов и исчез. Время тянулась крайне медленно. Сначала Иоганн забеспокоился, потом напугался, потом уверил себя, что Учитель утонул, и хотел уже звать на помощь. И в этот самый момент чуть ли не на середине реки показалась голова Учителя. Он долго отфыркивался, отплевывался, потом замахал рукой и закричал: - Плыви сюда! Вода, как парное молоко! Прелесть! Иоганн плюхнулся и поплыл саженками, как плавали все пацаны на Грязном Ручье, стараясь как можно выше выбросить плечи. Он высоко поднимал голову, быстро выбрасывал руки, тело его изогнулось дугой и пыхтел он, как паровоз. Иоганн до этого момента считал, что он плавает быстро и красиво, по крайней мере, не хуже других, плескавшихся на Грязном Ручье. Но когда он увидел, как Учитель вытянулся, как доска, на воде и, равномерно выбрасывая руки и вздымая ногами водный бурун, подобно стреле, помчался по воде, то понял, что по сравнению с ним он выглядит, как беспомощный щенок. И еще ему стало ясно, что у Учителя можно научиться не только философии, но и многим другим весьма полезным вещам. 8 Привыкший к тому, что его дома будили очень рано, Иоганн проснулся с рассветом, как только утреннее солнце прошлось теплым лучом по его лицу. Сказался вчерашний напряженный день, кардинальная смена обстановки, и потому его сон был очень глубок, и когда он проснулся, то некоторое время лежал, мучительно соображая, где он и что с ним, как это происходит с человеком, проснувшимся после буйной попойки. Но память быстро высветила всё и расставила по местам. Он тяжело вздохнул. Новая полоса жизни отнюдь не сулила ему ничего приятного. Он затаил дыхание и стал прислушиваться. В доме царила полная тишина. И приглушенный стук часов за стеною отмеривал ее ход. Это был его промах. Нужно было вчера еще расспросить Учителя о распорядке дня. Порой сущая мелочь ставит человека в очень неловкое положение. В бюргерской жизни регламентирование – это почти всё. День расписан не по часам, а по минутам. Любое нарушение привычного хода вещей могло быть вызвано только чрезвычайными обстоятельствами. Пожар там, война, смерть близкого или визитом короля. Что же ему теперь делать? Продолжать оставаться в постели или всё-таки подняться? А может быть, кашлем подать сигнал о своем пробуждении? Но в том случае, если здесь поднимаются позже, тогда его поведение будет расценено как грубость. Хорошенькая перспектива: с первого же дня прослыть грубияном! И как долго ему придется затем отмывать это грязное пятно и доказывать, что он не верблюд. Лучше всего подождать. Как только он услышит какое-нибудь движение в доме, так сразу и поднимется. Ждать пришлось довольно долго. И Иоганн даже несколько заскучал от затянувшегося утреннего лежания. У них дома в это время уже во всю кипела жизнь. «А взять да и удариться в бега! – неожиданно подумал он. – Пойти наемником в королевскую армию. Там постоянная нехватка. Королю всегда нужны новые солдаты. И на военной службе можно сделать великолепную карьеру. Можно так прославиться – ого-го!» Он начал фантазировать, несколько раз погружаясь в полудрему и опять возвращаясь в реальность… Когда он вышел из своей комнаты, то чуть ли не нос носом столкнулся с рыхлой грузной женщиной и догадался, что это и есть прислуга, о которой вчера упомянул Учитель. - Я уже собиралась будить молодого господина. Видно он большой любитель подремать по утрам,- сказала она. Иоганн смутился. - Простите меня! – прошептал он. – Но Учитель мне ничего не рассказал о распорядке. Я чувствовал себя так неудобно. Я боялся, что потревожу его, если он еще спит. Совершенно нелепое положение! - Ты правильно поступил. В этом доме встают очень поздно. И всё из-за того, что очень поздно ложатся спать. Ну, а сейчас к столу! Через несколько минут подойдет и сам господин философ, который сейчас фыркает в ванне. Иоганн следом за прислугой прошел на кухню. Вскоре туда вошел и Учитель, который был, как и вчера, в халате, но сейчас это уже не смущало Иоганна, хотя в бюргерских домах было принято выходить к столу лишь в приличной одежде. - Грэта уже успела передать мне вашу жалобу на меня, что я не успел сообщить вам распорядок,- сказал Учитель. – В чем я и раскаиваюсь! Иоганн покраснел. И вовсе он не жаловался. Его слова были переданы превратно. И снова Грэта, Грэтхен…Странное совпадение, хотя одна отличается от другой, как земля от неба. - Я прошу прощения! Просто я хотел у фрау Грэты… - Не оправдывайся, Иоганн! Виноват же я! Да, я встаю поздно. И не только потому, что поздно ложусь, в то время, когда уже все обыватели мирно почивают. Утреннее время, пожалуй, единственное, когда можно без спешки и даже без особого напряжения думать о том, о чем тебе хочется думать. Для размышления это самые благоприятные часы. К тому же самые лучшие мысли ко мне приходят в лежачем положении. И мне легче записывать их, когда я лежу. За это некоторые меня, как Грэта, например, считают лежебокой и бездельником. Но всё, что я сделал достойного, я сделал это во время утреннего валянья. Дневные часы мне требуются лишь для оформления того, что я надумал за утро. Однако ты, Иоганн, можешь вставать, когда тебе это угодно. Если тебе нравится встречать утреннюю зарю, встречай ее, дружок! Грэта поставила перед ними тарелки со шницелями, дышащими жаром, и жареной капустой, и Иоганн жадно набросился на еду. Он был голоден. Дома он завтракал значительно раньше. И его желудок не мог с первого же дня перестроиться на новое расписание. - Прошу простить меня, Учитель! Может быть, я тороплюсь, но мне хотелось бы узнать, как будут проходить занятия,- проговорил Иоганн, разделавшись со шницелем. - Если ты подумал, что всё будет так, как в школе, то ты, к своему счастью, ошибаешься. Голос у Учителя был веселый. - Я уже говорил тебе о том, что философия это не наука, а образ жизни. Ее нельзя изучать так, как изучают арифметику или каких-нибудь глистов… Грэта возмущенно фыркнула: - Господин философ! Но Учитель не обратил на нее никакого внимания. - … с восьми утра и до шести вечера. А потом помыть руки и пойти в ближайшую пивнушку поболтать с дружками или отправиться в оперу, или на свидание со своей подружкой, полностью выкинув из головы то, чем занимался в течение дня. Философией, Иоганн, не занимаются от и до такого-то времени. Ей живут. Это воздух, вода и пища. Это всё! Философ везде и всегда остается таковым. Даже, извини, Грэта, когда он сидит в нужнике. Иначе он не философ. Грэта подала фаршированные блинчики. Всё-таки Учитель вчера оказался не прав, говоря об ее кулинарных способностях. Иоганн уминал один блин за другим, и Грэта с умилением глядела на него, в то время, как Учитель ел мало, вяло и с полным равнодушием к еде. - Куда бы ни занесло философа, он постоянно размышляет, старается проникнуть в сущность явлений и предметов. Созерцание нового наталкивает его на новые мысли. И в этом-то заключается его отличительная черта, то, что отделяет его от подавляющего большинства людей, которые не утруждают себя размышлениями, если, конечно, это не касается чего-либо конкретного. Таким образом, философ – это человек, который постоянно думает. - Но думают все!- осмелился Иоганн. – Человек – существо разумное. - Ты не прав, юный друг. По большей части те, кого ты назвал «всеми» не думают, а пребывают в состоянии сна разума. Их мысль, как бабочка, порхает с одного цветка на другой, не оплодотворяя ни одного из них. Потухшим взором глядят они в окно; а если куда-то идут, то думают только об одном: поскорей бы добраться до цели своего маршрута. А ведь прогулка – это очень хорошее время для размышления. Если они сидят за столом, то тупо уставятся в содержимое своих тарелок и прислушиваются лишь к своему желудку. Я уже не говорю о бесконечной бессодержательной болтовне, чтении глупейших книжек и многих других занятиях, которым сами же люди, по их признанию, предаются для того, чтобы убить время. Но даже и в том случае, когда люди думают, это нельзя назвать думаньем. Это бесконечное пережевывание конкретной реальности: кто что сказал, кто что сделал, кто куда пошел, кто с кем и как…Большинство людей не могут оторваться от поверхности земли и воспарить, говоря высокопарно, в небесные дали. У людей на ногах стопудовые гири, а вместо крыльев, приспособления для хватанья. Люди по большей части – существа внешние, поэтому им нужны какие-то события, соседи, друзья и недруги, чтобы что-то происходило в их жизни, то, что давало бы им возможность почувствовать себя существами живущими. Поэтому они очень много суетятся. Если бы люди думали по-настоящему хотя бы минут пятнадцать в сутки, уверяю тебя, жизнь была бы совершенно иной, потому что иными были бы люди. Однако не считай, что я осуждаю людей…Доля мозга в человеческой массе также невелика. Хотя больше, чем у других животных. Но гораздо большее место в общей массе тела занимает желудок, который в данное время ты слушаешь гораздо внимательней, чем голос разума. Иоганн чуть было не поперхнулся пирожком с вареньем. Грэта снова осуждающе поглядела на Учителя. Но он уже привык к подобным взглядам и нисколько не обращал на них внимания. - Вот когда ты хорошо поешь, твои жизненные ценности переместятся. Ты уже не будешь думать о том, как утолить чувство голода. Твои мысли будут вращаться вокруг того, что неплохо было бы сейчас развлечься, познакомиться с какой-нибудь юной фурией. - Фи! Грэта демонстративно загремела тарелками, изредка кидая негодующие взгляды на Учителя. - Пей, Иоганн, морс! Ты даже не допил второго стакана!.. Так вот, главным твоим занятием отныне станет размышление. - Но как же так, Учитель! Вы только что сейчас сказали, что абсолютное большинство людей не способно к размышлению. Скорей всего к этому абсолютному большинству отношусь и я. Иоганн почувствовал, что разгорячился. И тут же умолк. Он потянулся за стаканом с морсом. Приподнял его над столом и повертел. - Вот стакан с морсом. Что о нем можно размышлять? На какие глубокие мысли он может натолкнуть? Первая мысль, которая приходит на ум, то, что стакан стеклянный. Морс мутного цвета. На дне стакана разварившиеся ягодки. На вкус морс кисловато-сладкий. Этот морс сварила фрау Грэта. Ну, что еще? Больше ничего и не приходит на ум. - Отлично, Иоганн! А теперь я беру стакан с морсом. Учитель отхлебнул глоток и поставил стакан на стол. - Не скажешь ли, Иоганн, что я сейчас сделал? - Отпили глоток. - Извини, Грэта! Учитель повернулся к прислуге. Он взял стакан и вылил морс на пол. - А сейчас что я сделал? - Вылили морс на пол. - Есть ли что-то общее между двумя моими действиями? - Морса в стакане стало меньше, после того, как часть его вы вылили на пол. - Совершенно верно! Но в первый раз я использовал морс по его прямому назначению. А его прямое назначение – утолять жажду. Поэтому я пил морс. А во втором случае я использовал его не по назначению: лил на пол. Морс варят не для того, чтобы лить его на пол. Если, конечно, это не произошло случайно. - И что же из того? Иоганн недоуменно пожал плечами. Что всем этим хотел сказать Учитель? - Как же «что из того»? Вот тебе и толчок для размышлений о целесообразности и нецелесообразности наших действий. - Погодите! Погодите, Учитель! Да так же можно что угодно пристегнуть для рассуждений! К концу завтрака у Иоганна родилось смутное подозрение, что Учитель разыгрывает его. 9 После того, как завтрак закончился, после речи Учителя Иоганн пребывал в некоторой растерянности. Всё оказалось слишком неожиданным. Выходит, что его учение заключается в размышлении. Но о чем? И как? Если это делать лежа, то он быстро заснет. Не старик же он какой-нибудь, чтобы часами вылеживать в ожидании подходящей мысли? Если он это будет делать сидя, то тоже заснет, но, может быть, не так быстро, как в лежачем положении. Если он это будет делать, прогуливаясь, то всё будет отвлекать его, и опять никакого размышления не получится. Это что же получается? Что нужно найти удобную позу для размышления? Но о чем же размышлять? Скорей всего он будет размышлять о Грэтхен, о беззаботной жизни в Думкопффурте и о том, как хорошо быть военным и какая будущность ожидает его, если он будет военным. А вдруг всё это вовсе и не является размышлением? Придется спросить! - Учитель! А что я сейчас должен делать? Вот в данный момент, после того, как мы покушали? - Во-первых, убрать свою комнату,- ответил Учитель. - Как так? - Заправить постель. Хотя это ты должен был сделать сразу после того, как поднялся. Любой зверь, просыпаясь, приводит в порядок свое лежбище. Иоганн растерялся. - Но я не умею этого делать. У нас всегда это делала горничная. В конце концов, мы же не простолюдины какие-то! - Это очень плохо! Но ничего! Грэта сейчас преподаст тебе урок заправки постели. В этом деле она специалист высочайшей квалификации. Затем… Время от времени ты будешь протирать пыль и мыть пол. Ты хоть видел, как это делается? - Но как же… - И еще… На подоконнике у тебя стоит цветок. Хотя скорей всего, ты даже не увидел его. Грэта подробно расскажет, как ухаживать за ним. И не забывай, что цветок – такое же живое существо, как и мы. - И всё же, Учитель! В порядочных домах всё это делает прислуга. - А что ты называешь порядочным домом? Он явно издевался над Иоганном. - Порядочный дом – это дом, где живут люди, имеющие достаток и ведущие порядочный образ жизни,- ответил Иоганн. - А я почему-то всегда думал, что «порядочный» происходит от слова «порядок», а не от слова «достаток». А ты разве не знаешь того, что бедные люди делают для себя всё сами. А значит, и «порядочный» человек может сам обслуживать себя. Но как только у человека появляется достаток, он нанимает людей, которые должны обслуживать его. Хотя со всем этим он вполне мог бы справиться и сам. Но чем богаче человек, тем большее количество людей должно заниматься его обслуживанием. И в конце концов, он отвыкает делать самое элементарное для себя. И заметь, мой юный друг, что эти люди погибают самыми первыми в экстремальных ситуациях. Самыми же живучими оказываются бродяги. Так что, чем больше ты умеешь, тем больше у тебя шансов на выживание, тем ты сильнее. Я уже не буду говорить о философской стороне этого дела. - Ну, и какая же тут еще может быть философия? – удивился Иоганн. – Какой такой потаенный смысл может скрываться в заправке постели? - Ну что ж! объясню! Чем проще действие, тем до большего автоматизма оно должно быть доведено. Вот когда ты идешь, ты же не думаешь о том, какой тебе ногой шагнуть в очередной раз и в каком положении должна быть левая рука, когда правая нога выдвинулась вперед, и на какое движение ног и рук тебе нужно делать вдох и выдох. У тебя всё это доведено до автоматизма. Ты просто идешь, думая о разных вещах, оглядываясь по сторонам, беседуя со своими спутниками или покуривая сигаретку. И чем больше действий мы доведем до автоматизма, тем больше времени у нас освободится для общения, размышления, занятия другими делами. Какое-то время, заправляя постель, ты будешь весь сосредоточен на этом процессе, вспоминая, чему же тебя учила Грэта. Как же заправить эту чертову постель, как сложить одеяло, как выпрямить подушки, чтобы они стояли, а не заваливались, как пьяные набок. Но вот с каждой попыткой у тебя это будет получаться всё быстрее и менее затратно, и ты всё реже будешь вспоминать о том, как делать то или это. Самое же главное – голова твоя будет освобождаться для другого, что никак не связано с заправкой постели. - Теперь мне всё понятно,- буркнул Иоганн. - Есть еще и этическая сторона этого вопроса. Если это тебя интересует. «И всё-таки, какие же зануды эти философы! Вокруг такой простейшей вещи, как заправка постели, они разведут бодягу на полтора часа. Еще и всяких ученых словечек ввернут черт знает сколько! Неужели и мне предстоит стать таким же занудой? Этак я просто сдохну от тоски». - Зачем заставлять других делать то, что можешь сделать сам? – спросил Учитель. - Но они же за это получают деньги! - Я согласен, когда мы платим строителю, который нам строит дом, потому что мы сами не сможем этого сделать. Или когда мы у портного покупаем платье. Или когда мы рассчитываемся с ресторатором, потому что такого вкусного обеда нам не приготовить. Или когда мы покупаем вещи, которые не можем сделать сами. Мы покупаем вещи или услуги. И это вполне естественно. Но естественно, когда мы не можем элементарно обслужить себя и нанимаем для этого других людей. А, может быть, Грэте еще тебе, как принцу голубых кровей, расчесывать волосы, надевать портки и застегивать ширинку? - Мне этого не нужно! - Тогда, Грэта, проводи юношу в его комнату и научи его элементарным навыкам! Грэта криво усмехнулась. - Нет! Постой же! О самом главном я и забыл. Учитель бросился к шкафу и вернулся с книгой, которую и выложил перед Иоганном. - Вот бери! До обеда ты будешь очень-очень внимательно читать эту книгу. Это не художественное произведение. Я говорил тебе, что философия - это прежде всего самостоятельное размышление. - Я помню. - Но только когда есть размышлять над чем и когда умеешь это делать. Этому тоже нужно учиться. Музыкант постоянно разыгрывает упражнения, спортсмен тренируется, чтобы поддерживать себя в форме, а актер репетирует свою роль. Философ же должен постоянно читать философские труды, чтобы тоже поддерживать себя в форме. Нужно читать никак не менее четырех страниц в день! Ты меня понял, Иоганн? Каждый день! - Чего же тут непонятного, Учитель? Я прочитаю не четыре страницы, а во много раз больше. Поверьте! Я читаю хорошо, в школе у меня за технику чтения всегда была пятерка. 10 И вот первый день ученичества начался с изучения заправки постели. Под руководством Грэты. Несмотря на то, что Грэта всё подробно объясняла и тут же демонстрировала это на практике, с первой попытки у Иоганна получился какой-то уродец, которым вполне можно было пугать детей. Подушка повалилась на бок, как хорошо набравшийся на вечеринке гуляка; покрывало одним углом спустилось до самого пола, другой же край не прикрывал кое-как скомканного одеяла, из-под которого выглядывала простыня, сморщенная, как кожа девяностолетней старушки. К тому же непонятно каким образом матрас загнулся под самую кровать, как будто надеялся увидеть там нечто интересное. Но сущий кошмар начался, когда он приступил к мытью пола. Казалось бы, какие тут могут быть сложности? Бери тряпку, мочи ее в ведре и махай по полу! Но так кажется только тем, кто ни разу не занимался этим. Для Иоганна это было впервые. Он попробовал. И ужаснулся. Вместо чистого до этого пола, перед ним сверкали озерца грязной воды, разбросанные там и сям по поверхности пола. Совершенно было непонятно, откуда могла взяться грязь, если до этого пол был чистым, и он мочил чистую тряпку в ведре с чистой водой. После третьей попытки и Грэте, и Иоганну пришлось понять, что сразу этого навыка не усвоить и придется ему уделить еще несколько дней. После чего Грэта легко и элегантно помыла пол, и он засверкал первозданной чистотой, причем всё это она сделала той же тряпкой и той же водой из того же ведра. После этого Иоганн проникся к Грэте уважением и понял, какой же он был балбес ранее, когда считал, что то, что делает прислуга, способен выполнить любой балбес, и что в прислугу идут люди, которые ничего более не умеют делать. После того, как первая часть домашнего задания Учителя была успешно провалена, он приступил ко второй, будучи уверенным, что на этот раз он вполне справится. Сел за стол. Прочитал название книги «Антология античной философии». Что такое «античная» и «философия», он уже более или менее представлял. Ясно: это древние греки и римляне. Отец его часто вспоминал придурка, который жил в бочке и болтал оттуда всякую чушь. Интересно, что этот дуралей мог наразмышлять в своей бочке? Еще бы вспомнить, как его звали. Отчитываться за домашнее задание пришлось непосредственно за обедом. Не выдержал сам Иоганн. Его так и подмывало высказать всё, что накопилось в нем во время чтения. С нескрываемой гордостью он похвалился, что прочитал целых сорок три страницы, таким образом, перевыполнив план в десять с лишним раз. - Вот это да! – воскликнул Учитель. – Даже мне такое не под силу! Представляю качество усвоения. - Да уж! – хмыкнул Иоганн. – А что там усваивать-то? Белиберда какая-то. Один чудак говорит, что всё произошло из ничего, другой, что всё из огня, третий – из огня, воды и глины, четвертый – еще какую-то белиберду молотит. Подобной чуши я не читал за всю свою жизнь. А еще какой-то сумасшедший на полном серьезе утверждает, что нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Меня даже смех разобрал, когда я прочитал это. Я вот, к примеру, тысячи раз входил в Грязный Ручей. И еще кто-то… запамятовал имя… пишет, что пущенная из лука стрела летит и одновременно стоит на месте. А Ахиллес никогда не догонит черепаху. - Это Зенон,- подсказал учитель. - Вот-вот! Он самый! Ну, не ерунда ли всё это? Как это летящая стрела может стоять на одном месте. Она либо лежит в колчане, либо летит. Фрау Грэта, а вы что думаете на этот счет? Иоганн был уверен, что в прислуге он найдет себе верную союзницу. Уж кому, как не ей, человеку со здравым умом, не увидеть весь этот бред. И тут же получил решительный отпор. Вначале Грэта поперхнулась котлетой, потом откашлялась и сказала: - Меня не вмешивайте в эти дела! Я в них ничего не желаю понимать. - А ведь иного, молодой человек, я и не ожидал,- произнес Учитель, который все время, пока Иоганн ораторствовал, добродушно смеялся. И нисколько не пытался скрыть этого. Тебе придется еще не раз это перечитать. И не по сорок страниц, а от силы по пять, а может быть, и по одной, а, может быть, и по одному абзацу. И затем мы это с тобой будем обсуждать очень долго. - Но чего же здесь обсуждать? Всё произошло из ничего…Бред! Из ничего не может произойти что-то. 11 К вечеру Иоганну уже казалось, что на его плечах не голова, а котел, в котором всё бурлит, кипит и вообще варится какая-то невообразимая похлебка. За все прошедшие годы он не получал столько идей, сколько за сегодняшний день. А ведь всего прошел только один день! И ему даже показалось, что теперь он совершенно иной человек, прежнего Иоганна уже нет. Но хотя он и считал себя теперь другим человеком, читать ученый фолиант и беседовать о древних греках не было уже ни сил, ни желания. - Учитель! Могу ли я подышать свежим воздухом? – спросил он во время ужина. – Обещаю, что не буду далеко отходить от дома. - Вот как раз это я и хотел тебе предложить. Пешие прогулки – это лучший отдых, особенно, когда с тобой рядом нет какого-нибудь собеседника-болтуна. Почему-то люди считают, что разговор – это самое приятное времяпрепровождение. Городок же у нас спокойный, тихий. Так что за свою безопасность можешь не беспокоиться. Гуляй, где тебе вздумается. Если же потеряешь дорогу назад, то знаешь, кого спросить. А меня здесь каждая собака знает. 12 Незнакомый город да еще и такой старинный не мог не вызвать интереса Иоганна. Теперь он мог увидеть наяву то, что раньше рассматривал лишь на иллюстрациях. Но не только средневековые красоты привлекали его взор. Не меньший интерес вызывали и местные жители. Каждая стройная фигурка аборигенки волновало его не меньше, чем средневековое строение. Но и новичок в городке, где каждый знал каждого, не мог не заинтересовать прохожих, особенно противоположного пола. Задорный смех, быстрые взгляды и перешептывания за его спиной проходивших девушек вселяли надежду на приятное будущее. Эта игра настолько увлекла Иоганна, что незаметно для самого себя он оказался на высоком берегу реки. Грязный Ручей не шел ни в какое сравнение с нею. День был жаркий, и Иоганн тут же решил искупаться. Грех было бы не воспользоваться такой возможностью. Вниз к песчаному берегу вела узкая извилистая тропинка. Иоганн, улюлюкая (благо никого поблизости не было) и махая руками, как крыльями, стремительно сбежал вниз, на ходу скинул с себя одежду и бросился в прохладные струи. О! нет! Грязному Ручью далеко до этой реки! Ох! Как было хорошо! Он брызгал на себя воду, нырял; поджав ноги, подпрыгивал и камнем погружался под воду. Но на берегу его ожидал сюрприз, причем такого свойства, что сразу привел его к замешательству и растерянности. Отчаяние охватило его. Неужели одежду утащили воры? А может быть, это сделали бродячие собаки? Хотя зачем собакам одежда, если, конечно, у местных полканов не изощренный вкус? А вдруг его одежду спрятали местные девушки и теперь где-нибудь из-за кустов наблюдают за ним и хихикают. Это был бы самый лучший вариант. В Думкопфштадте девушки порой проделывали такие номера, чтобы потешиться над каким-нибудь парнем, а потом поближе сойтись с ним. По крайней мере Иоганн слышал множество таких историй. Он замер на месте и стал прислушиваться. Никаких звуков, похожих на человеческое присутствие, не доносилось. Да и поблизости не наблюдалось никаких укрытий, откуда можно было бы следить за ним. «Вот еще не хватало вышагивать по незнакомому городу в одних трусах! И с первых же дней стать посмешищем! А еще могут забрать и в полицию. А потом сообщить родителям». Оставалось дожидаться темноты, но вряд ли он тогда найдет дорогу. И при свете дня Иоганн вполне мог заблудиться. О! боже! Учитель, напуганный его долгим отсутствием, непременно обратится в полицию и начнутся его поиски. Этого еще ему не хватало! - Эй ты, чувак! Ты не это ищешь? Иоганн поднял голову. На высоком берегу стоял какой-то парень и, вытянув вперед руку, двумя пальцами с брезгливой гримасой на лице держал его штаны. - Ну, ты что, оглох? - Довольно остроумная шутка,- ответил Иоганн. - Ну, ты поюмори еще фраер, останешься вообще без штанов! Показались еще два крепыша. Потасовка никак не входила в планы Иоганна, тем более, что при таком раскладе сил, как ни крути, получалось банальное избиение, последствия которого трудно было предсказать. По этой причине Иоганн решил действовать дипломатическим путем. - Ребята! У вас тут отличные места!- крикнул он. - Угу! – ответили ему сверху. – Попал в самую точку! - Я прошу вас, отдайте, пожалуйста, одежду! - А что нам за это будет? В карманах мы у тебя ничего не нашли. - А что же вы хотите? - Да многое что хотим. Переговоры оборачиваются явно не в его пользу. Эти ребята просто так не отступят от него. К тому же, они сейчас явно возбуждены пивными парами, а потому будут куражиться над ним всласть. Спешить им явно было некуда. - А мне что-то его рожа не нравится! - А мне она уже давно не нравится. У нас таких отродясь не водилось. - Вот именно про такие рожи и говорят, что они просят кирпича. - Или кулака. Много-много кулаков. - Угу! Иоганн решил сделать еще одну попытку. Авось, прошибет! Он заговорил, хоть и неплаксиво, но очень миролюбиво, с немалой долей елея в голосе. Даже самому стало противно. - Да вы что, ребята? Ну, пожалуйста! Я только что приехал в ваш город. И вот решил немножко прогуляться. Я сам-то из Думкопфштадта-на-Грязном-Ручье. Вы, наверно, и не слыхали про такой городишко. Я там дружил со славной компанией парней. Знаете, как мы потешались! Если я сейчас вам расскажу, вы животики надорвете. Я уверен, что мы с вами будем корефанами. Я люблю мужские компании. - Баварский волк тебе корефан! - Погоди, Фриц! Это… как там тебя? Как зовут-то? - Иоганн! - Вот-вот! А к кому ты приехал? - Отец отдал меня в обучение к господину Пихтельбанду. Он философ. - Что ты сказал? Троица переглянулась. - Врешь, собака! - С чего мне врать? – проговорил Иоганн. Хотя он не понимал, что произошло, но понял, что ситуация коренным образом переломилась. И стал гадать: в лучшую или худшую сторону для него. Парни спустились вниз вместе с его одеждой и швырнули ее к его ногам. - К господину Пихтельбанду приезжал сам принц Вюртембург-Гессенский. Это было в прошлом году. И профессор отказал ему в учебе. Я уж не говорю про остальную шушеру: всяких князьев и графьев. Он вообще не берет к себе учеников. Откуда же тебе такая честь? Признайся, что соврал! - Парни! Я впервые слышу про такое. Мы только вчера приехали сюда с отцом. Отец вел переговоры с философом. И господин Пихтельбанд сразу согласился взять меня в ученики. Вы это можете проверить. Я живу у него. - Дас ист фантастиш! – присвистнул один из парней. - Невероятно! В это трудно поверить! Иоганн стал медленно одеваться. - Ты это, зёма… как там тебя? Ты вот что… Ты сказал, что тебя зовут Иоганном. Ты зла не держи на нас. Мы не хулиганы какие-нибудь. Пошутили! Глупая, конечно, шутка. Иоганн продолжал одеваться, недоумевая, чем же была вызвана такая радикальная перемена в их поведении. Неужели настолько высок авторитет господина Пихтельбанда? И неужели он такой везунчик, что ему одному оказали такую честь стать учеником знаменитого профессора? А про принца – это правда или легенда? Широкоплечий паренек, по-видимому, глава этой троицы, протянул ему руку: - Фриц! Давай познакомимся! После этого Иоганн обменялся рукопожатиями и с двумя другими парнями. - Клаус! - Анатоль! Так представились они. - Садись, Иоганн! Покури! - Вообще-то… Иоганн осекся. - Ну, понятно! Неволить не буду! - А! давай! Иоганн решительно крякнул: - Давайте за компанию! Несколько раз раньше Иоганн баловался куревом. Да и кто из мальчишек не пробовал табака? Но курение не доставило ему ни малейшего удовольствия. А напротив. Начиналась тошнота, головокружение, мутило. И он прекратил попытки приобщиться к пагубному зелью. Сейчас же повторилось всё снова. Новоиспеченные товарищи, профессионально затягивались, пуская густой дым изо рта и из носа. Иоганн героически дотянул сигарету до середины и отшвырнул ее на песок. - А что же, господин Пихтельбанд, действительно такой высочайший авторитет? – спросил Иоганн. - Что? Авторитет? – хмыкнул Фриц. – Это я авторитет среди местной шантрапы… Да, запомни, Иоганн! Больше тебя здесь никто не обидит. Иначе будет иметь дело со мной! Потом, помолчав, Фриц добавил: - Если кто-то будет на тебя рыпаться, скажи про меня. Меня тут все боятся. Иоганн, улыбнувшись, кивнул. Конечно, «крыша» в незнакомом городе никому не помешает. Хотя лучше всего было бы, если б не представилось случая воспользоваться ею. Да, вообще-то, он тоже не пай-мальчик, и при случае может помахать кулаками. А иногда и охота это сделать. - Господин Пихтельбанд – это светило первой величины! К нему, знаешь, какие персоны приезжают! Если бы не он, в нашем городке они никогда бы не появились! Представляешь, министры! Да что там министры! Царствующие особы! А как-то раз даже сам император! - Такого не может быть! – искренне удивился Иоганн. - Еще как может быть! У нас настоящая Мекка для царствующих особ. Но по правде говоря, в основном едут инкогнито. Но мы тут тоже не лыком шиты. Конечно, особы не хотят тревожить горожан. И поэтому заранее не оповещают, что к нам едет такой-то и такой-то. Но земля слухом полнится. И все горожане знают, что приехал принц такой-то или лауреат такой-то премии, или еще какой-то шишка. - Одного я не пойму,- проговорил Анатоль, водивший палочкой по песку,- как такой величайший человек живет в нашем занюханном городишке? Ему же место где-нибудь в ого-го! - Дурак ты, Анатоль! – проговорил Серж. – Ох, и дурак! Да ему всё по барабану: парижи эти, берлины, амстердамы всякие. Если личность гениальная, она и в берлоге останется ею. А столичная суета, знаешь, как мешает этому, это же гибель мыслительному процессу, творческому созиданию! Если уж сюда едут и едут, то живи он в Париже, ему только бы и оставалось, что принимать визитеров, а на всё остальное время бы не оставалось. - Ничего себе, Вано! Ты ученик самого Пихтельбанда! Трудно даже поверить! Фриц, не скрывая восхищения, глядел на Иоганна, как на какого-то инопланетянина. - Ну, это… может быть, ты уже того? - Чего того? – переспросил Иоганн. – О чем ты? - Ну, типа того, что тоже знаменитость. Труды там ученые пишешь? Иоганн смутился. Никогда бы не подумал, что его могут заподозрить в подобном. Он, кроме обязательных заданий в гимназии, пока еще ничего не писал, не считая, конечно, нескольких писем товарищам, которые уехали в другие места. - Да что вы, ребята! Никаких у меня трудов нет! Я и сам, после того, как вы мне рассказали о господине Пихтельбанде, удивляюсь, как он взял меня в ученики. Мы с ним совершенно не были знакомы. Отец же мой – самый заурядный бюргер, имеющий известность только в пределах нашего городка, никогда не кончавший никаких университетов. Но по глазам новоиспеченных товарищей было видно, что они не слишком поверили в его уверения, вероятно, списав это на излишнюю скромность. Их так и подмывало сказать: «Ну, поливай нам! Вешай лапшу на уши! Давай старайся! Ну, мы-то понимаем, какой твой папик – заурядный бюргер. Вероятно, церемониймейстер или главнокомандующий союзными армиями. Если не брать выше!» Но вскоре разговор перекинулся на обычные для молодых людей темы: где в городе можно купить классное пиво, а где тебе всучат фуфло; кто в городе крутой, а кто лишь гонит волну; кто из девчонок классные давалки, а к кому даже на арабском скакуне не подъедешь; кто сколько обрел бабок в карточной игре. Расставались они уже совершенными друзьями, на прощанье заверив друг друга, что следующую встречу проведут в более теплой обстановке, оторвутся по полной программе. Возвращался Иоганн уже в сумерках, чуть-чуть поблукав, но не решаясь спрашивать случайных прохожих: не известно, как бы они отреагировали в столь позднее время. - Я вижу, что твоя вечерняя прогулка несколько затянулась, молодой человек. Обычно в это время двери у меня уже на засове. Такими словами Иоганна встретил Учитель. То ли это было укоризна, то ли простая констатация факта, Иоганн не понял. Да и не старался понимать, потому что не знал еще, что за человек Учитель. - Но судя по настроению, вечерний променаж оказался удачным. Вероятно, произошла встреча с туземцами, которые наплели про меня Бог весть что. Я тут легендарная личность. Щеки Иоганна загорелись. - О! нет! Не подумай, что я тебя укоряю, что ты совершил какой-то дурной поступок. Сходиться и общаться с людьми необходимо. Даже с отпетыми мошенниками, отбросами общества. И всё-таки всегда нужно оставаться самим собой и не попадать под влияние чужих чар. А это так легко случается в твоем возрасте. Множество людей, особенно если это сильные личности, ставят своей задачей подчинить себе других людей, подавить их волю. Так было, есть и будет всегда. На этом и построена, так называемая, цивилизованная жизнь. Для очень многих людей, пожалуй, для большинства является естественным состоянием подчиняться другим, выполнять их приказы, ожидать от них решения проблем. Без этого бы жизнь в обществе превратилась в анархию. Но это ни в коей мере не должно касаться философов. Философ, выполняющий чужие приказы, перестает быть таковым. Когда он попадает под чье-то влияние, он заканчивается как мыслитель: за него мыслит уже другой. Среда, в которой существует философ, это независимость. Он должен быть суверенной личностью. Внешней независимости не существует: мы зависим от работодателей, горничной, полиции, соседей… - Но возможна ли внутренняя свобода? – спросил Иоганн. - Не только возможна, но и необходима. Для творца это как для рыбы вода. Чем дальше, тем больше тебя будут пытаться подчинить своему влиянию самые различные люди. Нужно это понимать. Не становись в позу, не декларируй свою независимость! Будь независимым! Это сразу чувствуется. «Кажется, он прав,- подумал Иоганн. – Несомненно прав. Ведь я же был почти готов бежать за Фрицем, куда бы он только не сказал. Почему он так легко подчинил меня своему влиянию?» 13 Следуя совету Учителя прочитывать на ночь не менее десяти страниц, Иоганн, улегся в постель и раскрыл антологию античной философии. Еще несколько дней назад он бы и под угрозой расстрела не взял бы эту книгу в руки. «Нет никакого сомнения, что это всё не белиберда, как мне вначале представлялось. С таким же успехом я мог бы взять учебник по высшей математике и отбросить его, чертыхаясь, как можно дальше, потому что там мне ничего не понятно. Всё дело в том, что это другой язык. Фриц говорил с тобой на одном языке, матушка на другом, у учителей каждого предмета свой язык, и у Гераклита собственный язык. Я этого языка не знаю, так же как не знаю латыни, которую три года долбил в гимназии, как не знаю языка какого-нибудь племени мамбо-юмбо. Когда мне станет понятным этот язык, когда я буду говорить на нем и думать, мне станут понятными и эти мудрецы, которые сейчас представляются мне совершенно чуждыми, такими иностранцами или марсианами». Иоганн рассмеялся. Еще совсем недавно он подумывал о побеге и вербовке в королевскую армию, а сейчас вот тоже думает. Но о чем? Как будто его подменили. Он думает не о девчонках, не о проказах, а о Гераклите… Ну, ладно! Пора спать! Строчки уже расплывались перед глазами. Давай спать! Спать! Кто-то заметил, что первая ночь спится в чужом доме, как в чужом, а вторая уже как в родном. Иоганн уснул почти мгновенно крепким молодецким сном. Не девчонки, не Гераклит даже ему не снились. 14 Утром его ждал сюрприз. За столом Грэты не оказалось. Ухаживала другая женщина. Или у Учителя они работают посменно? Иоганну почти сразу стало ясно, что это ни какая не прислуга. Прежде всего, в ней ничего не было от прислуги. И зачем бы Учителю при его-то неприхотливости понадобилось иметь в доме две прислуги? И манеры, и тон, и весь облик этой женщины свидетельствовали о том, что она не прислуга, что в этом доме она играет какую-то иную роль, что между Учителем и ее есть какая-то связь. А не могла ли она быть бывшей женой, если таковая когда-то и была у Учителя, или какая-нибудь родственница, которая время от времени навещает его? Но кто же она? Сестра? Женщина была чуть выше среднего роста, у нее были золотистые волосы. И вообще она была очень мила. Очень женственная женщина. Даже, наверняка, красива. На вид ей никак не больше сорока лет. Скорей всего даже меньше. Да непременно же меньше. - Можете звать меня просто Мари,- отрекомендовалась она Иоганну. – Мне не нравятся всякие приставки, вроде «фрау» или «госпожа». Разве можно сочетать какое-нибудь «фрау» с красивым еврейским именем. Вы не находите, что у богоизбранного народа и имена избранные? - А вы разве еврейка? – удивился Иоганн. Мари рассмеялась. Как она красиво смеялась! Ее смех очень понравился Иоганну. - У вас тоже еврейское имя. Разве вы этого не знали? - Да конечно же! Иоганн смутился. Иоанн-креститель… Как же он мог забыть об этом? И вот тебе попал впросак. Она, вероятно, считает его дурачком. По крайней мере, очень необразованным. За завтраком Иоганн чувствовал себя как-то неловко и скованно. Даже ложка один раз выскользнула из его пальцев. Взгляды, которыми обменивались порой Мари и Учитель, интонация, с которой они обращались друг к другу, мимолетные прикосновения, которые не укрылись от Иоганна, - всё это указывало ему на то, что вряд ли их связывают родственные отношения. А после того, как Мари, вроде бы невзначай, опустила свою ладошку на колено Учителя и задержало ее там на какое-то время, все сомнения Иоганна развеялись. «Вот он каков мой Учитель!- подумал он. – Она же моложе его на… на… лет десять. Хотя, может быть, она просто выглядит моложе своих лет». Иоганн еще был слишком наивен и не понимал, что, чем старше люди, тем меньшее значение для них имеет разница в возрасте. Это, когда вам семнадцать лет, двадцатилетняя девушка кажется вам старухой. Но всё-таки сомнения еще не были полностью развеяны, и Иоганн рискнул тут же избавиться от них за столом, хотя смутно и понимал, что подоплека его вопроса легко будет разгадана ими. «Но будь что будет! В конце концов, я не придворный лакей, чтобы постоянно расшаркиваться перед ним»,- подумал он. И, как бы между прочим, спросил: - А скажите, Учитель, может ли женщина быть философом? Вот в антологии, которую я читаю, все философы – мужчины. В это время они как раз приступили к десерту. Мари застыла с пирожным, поднесенным уже к самому рту. Но быстро справилась с собой и отправила кусочек пирожного по назначению. Профессор же встретил вопрос спокойно, как будто ожидал его. Вообще Иоганну с некоторого времени стало казаться, что он предвидит любой вопрос. - Да. Может. Почему бы и нет? Но только плохим или посредственным философом. А это еще хуже, чем вообще не быть философом. Посредственный философ – это хуже нашествия колорадского жука или саранчи. Он подает банальности, как величайшие идеи, а все идеи сводит до банальностей. Он с важным видом изрекает глупости и высмеивает гениальное. - А какой же тут вред? – спросила Мари. – Этим занимается чуть ли не каждый второй человек. - А вред самый прямой. Вся современная масс-культура, так называемая попса, это прямой результат их деятельности. Никто не сделал больше для оболванивания людей, чем посредственные философы. - Вот даже как!- усмехнулась Мари. – А я думала, что масс-культура – это результат научно-технической революции, всеобщей грамотности, роста материальной обеспеченности и появления массы свободного времени. Предприимчивые люди это дело поставили на поток, появилась шоу-индустрия, шоу-бизнес…И всё-таки разговор не об этом. Почему же женщина не может быть философом? Иоганн тебя спросил именно об этом. - Да потому что женщина – это другое существо, потому что она не мужчина. - И в чем же женщина – другое существо? Я не имею в виду физиологических отличий, особенностей психологического склада. Или же ты, дорогой Карл, женоненавистник? Чему я вообщем-то и не удивлюсь. - Да что ты! Что ты, Мари! Я женонавистник. Хорошо! Начнем! Если у вас хватит терпения выслушать меня. А начнем прямо с Адамова ребра. Первоначальное предназначение женщины, согласно Священному Писанию, в том, чтобы Адаму не было скучно, то есть она должна была удовлетворить его потребность в общении. Ни одно живое существо не может существовать в полном одиночестве. Да! Коммуникативная потребность – это важнейшая потребность. Без нее живой организм обречен на гибель. Адаму, лишенному круга общения, грозило вырождение. Эксперимент был поставлен под угрозу. И вот женщина вполне удовлетворила эту его потребность. За что ей вечная слава. - А разве это не мог сделать другой мужчина? – спросила Мари. - Или какое-нибудь бесполое существо? – добавил Иоганн. - Никак не мог! Другой мужчина – это другой Адам, это alter ego, это зеркальное отражение. Вам нравится общаться с зеркалом? Поэтому нужно было существо, конечно же, человеческого рода, но заметно отличающееся и физиологически, и эмоционально, и интеллектуально. К тому же это существо должно также тянуться к Адаму, как и он к нему. Адам – рационалист, Ева же иррациональна. Адам ко всему пытается приложить законы логики, у Евы же своя неподражаемая логика. Для Адама характерно абстрактное мышление, для Евы же конкретное, предметное. Адам любит повитать в небесах, Ева же вся на земле. Адам – классический мыслитель, Ева мыслит весьма нестандартно, поэтому Лобачевский и Эйнштейн в ее вкусе. Я думаю, что у этих двух гениев в крови было довольно много женских гормонов. Адам понимает, что чувства и рацио разные вещи, Ева же не отделяет одно от другого. Адам думает головой, Ева может думать чем угодно. При равных, как говорится, стартовых возможностях мужчина скорей раскроет свой талант, чем женщина. Женщина в отличие от мужчины не столь амбициозна. Мужчина может часами, неделями, сутками валяться на диване или лужайке и ждать, когда на него снизойдет вдохновение, когда же наконец капризная муза посетит его. Женщина себе подобного откровенного лодырничества себе позволить не может. Нет вдохновения – и не надо. Поскольку она в постоянной борьбе, кругом конкурентки, ей нужно поддерживать форму, чтобы мужчина не предпочел другую. Для Адама важно ЧТО и КАК, то есть предмет, о котором он рассуждает и методы его исследования. Для Евы же КТО, ей нужна личность. Если она что-то начинает вещать, то это истина в последней инстанции, если же это делает соперница, то для нее это сущий бред, даже если та излагает абсолютные истины. Если человек, симпатичный ей, начинает нести галиматью, для нее всё равно он Кант и Гегель вместе взятые; в дураке она будет видеть мудреца. Если же это человек, неприятный ей, пусть даже он говорит самые мудрые вещи, для себя она уже заранее решает, что он полный идиот и кретин. И с этой позиции ее не стянешь никаким буксиром. - Знаешь, дорогой, а твой спич был настоящим гимном женщине,- произнесла Мари, как только Учитель замолчал. - Вон оно как, Мари! А я всё время ожидал, когда в мою голову полетит какой-нибудь столовый прибор или на нее обрушится свободный стул. - Но если всё так, как ты расписал, то в женщине больше всего божественности, неземного света. Мыслительные операции, рацио – это примитивные проявления человеческого духа, то, что может выполнять и машина, и автомат, и более низшее животное существо. Давай посмотрим, что будет дальше! А дальше мыслителей-мужчин заменят машины, которые будут всё это делать гораздо лучше, чем они. И физиология позволяет вполне обойтись без мужчин, что мы сплошь и рядом видим в живой природе. Мужчины – это тупиковая ветвь. - Ну, Мари, это песня знакомая. Особенно ее любят петь феминистки. А придумали они эту песню в целях самовосхваления. Им мало того, что мужчины посвятили им горы стихов и песен. Всё в мироздании есть единство противоположностей. Это основополагающий закон бытия. Что же касается философии, то это не логика и не рацио. Хотя без того и другого она невозможна. Поэтому никакая машина не заменит философа. - А философия – это прежде всего образ жизни,- выкрикнул Иоганн, будучи уверенным, что он это сделал весьма кстати. - Молодчина, юноша! А еще это талант, вдохновение и случай. То есть тебе должно еще и повезти. - И всем этим, конечно же, в большей мере наделены мужчины,- сказала Мари. - Ну, вот уж и нет, Мари! Этого в достатке может быть и у женщин. Этим Бог в равной степени наделил обе половины. Но сама природа, предназначение женщин делает для них более важными другие качества. А природу еще никому не удалось обмануть. 15 Оказалось, что в обязанности Иоганна входило не только чтение мудреных книг, беседы с Учителем и вечерние прогулки, но и походы на базар за продуктами, когда Грэта брала себе выходной и даже готовка таких несложных блюд, как глазунья и жареный хлеб. И хотя это лишь с большой натяжкой можно было отнести к философской подготовке, Иоганн нисколько этим не тяготился. Он даже был доволен лишней возможности выйти в город. Он не мог отказать себе в возможности расширить круг новых знакомых, и почти с каждым выходом его в город этот круг становился шире, как от камня, брошенного в воду. Тем паче, что эти вылазки были и не так уж и часты: Грэта довольно редко брала выходные, относясь с исключительной серьезностью к своим обязанностям. Во время очередного выхода в город, когда он уже возвращался с рынка с полной корзиной, его окликнул какой-то незнакомец. - Погодите! Вы не слишком торопитесь? – обратился он к Иоганну. Незнакомец был старше Иоганна, выше и крупнее. У него были смолисто черные длинные волоса, которые красивыми волнами струились вокруг шеи, такие же черные пронзительные глаза и смуглый, как у цыгана, цвет кожи. К тому же он носил аккуратно подстриженную бородку, которая на концах завивалась колечками. Молодой человек был строен и довольно хорош собой. И сюртук у него явно был от модного портного. Иоганн пожал плечами и улыбнулся: - Вообщем-то не слишком! У меня еще есть свободное время. - В таком случае не могли бы мы немножко посидеть в кафешке и поболтать? – спросил незнакомец. – Признаюсь вам, что для меня этот разговор очень важен. Вы просто не можете мне отказать. «Да что же за такое? Что за фокусы? – недоверчиво подумал Иоганн. – Кому в этом городке может быть важен разговор со мной? Кто я такой? Но я, кажется, его где-то уже видел. Но где же? Да, конечно же!» Это был тот самый молодой человек, который так яростно набивался с визитом к Учителю, когда они в первый день приезда Иоганна ужинали в ближайшем трактирчике. - Собственно, я,- нерешительно начал Иоганн и замолчал. - Нет! Не беспокойтесь! Конечно же, плату за наш скромный обед я беру на себя. Поверьте, я нисколько не стеснен в средствах. «Ну, и неплохо! И очень даже кстати! – обрадовался Иоганн. – Это же не я набиваюсь на обед». Отец нерегулярно высылал ему некоторую сумму на карманные расходы, считая, что молодой человек должен экономить во всем. Этих денег лишь едва-едва хватало на покупку самых необходимых вещей, без которых Иоганн не смог бы обойтись. Они завернули в кафе, в котором кроме трех посетителей, никого не было, и заняли самый дальний столик, откуда, если тихо говорить, их вряд ли кто-то мог бы услышать. Иоганн не мучил себя догадками. Зачем? Вскоре всё раскроется и так. Не нужно торопить того, что должно произойти помимо нашей воли. - Моё имя Карл! – представился незнакомец, чуть пристав со стула. - Ну, а я… - А вы Иоганн. Я знаю. И не стоит удивляться этому. - Но всё же…Как же? Мы же нигде до этого не пересекались с вам. Я, право, теряюсь в догадках. - Это неважно. В нашем маленьком городке о любом человеке можно узнать всю его подноготную. Это дело пяти минут. Вы кушайте! Кушайте! Хотя давай перейдем сразу на ты! Не терплю эти филистерские условности. В данном случае мне больше нравится английский язык. - Разумеется,- согласился Иоганн. – Но собственно, чем я обязан? Я просто теряюсь в догадках. - Да ну! Ты мне ничего не обязан. Я буду тебе обязан, если ты выполнишь мою маленькую просьбу. Выполнение же этой просьбы для тебя не составит никакого труда. Но чтобы моя просьба для тебя не была неожиданной, давай по порядку! Хотя и слова «порядок» я тоже не люблю. - Ну, что ж! давай! – согласился Иоганн и приступил к жирной свиной сосиске и тушеной капусте. - Я изучал философию у господина Пихтельбанда, слушал его лекции и конспектировал почти слово в слово. Мои конспекты хоть сейчас отдавай в типографию. Он выдающийся мыслитель, величина номер один в философии на настоящий момент. Остальные перед ним – пигмеи. Он относился ко мне благосклонно, я числился у него в лучших студентах. И он с нескрываемым удовольствием беседовал со мной. Он предложил мне тему докторской диссертации. Кандидатскую я защитил сразу после университета. В моем возрасте получить звание доктора – это очень непростая задача. Старые монстры только со скрежетом зубовным пойдут на это. Поверь мне, это очень непростая задача. Он предложил мне тему, исходя из моих интересов, в чем я был сильнее всего. Меня же больше всего интересует философия социальной истории. В онтологии уже не сделаешь больших открытий. Дело в том, Иоганн, что в природе живой и неживой действуют строгие законы. Задача ученого – открыть их. Можно из изучать, дополнять, изменять, но ни одному здравомыслящему человеку не придет в голову отрицать их. Всё в окружающем мире строго детерминировано. Но почему-то, когда дело доходит до социальной истории, тут полный… как бы это выразиться?... бардак, хаос. Каждый дует в свою дудочку-свирестелочку, считая свою теорию, разумеется, бредовую, абсолютной истиной. Но абсолютная истина существует в единственном экземляре. В социальной философии полный разброд и шатания. Я прочел, наверно, всё в этой области, начиная с Платона и заканчивая современниками. «Разлад, хаос, ни лада и ни цели»,- как писал мой знакомый поэт Генрих. Социальная философия – это помойка, куда каждый выбрасывает всё, что ему вздумается. Да порой выбрасывают и ценные вещи. Я этого не отрицаю. И всё же от этого помойка не становится магазином ювелирных изделий. Да! Иоганн! Я вижу у вас изрядный аппетит. Гарсон! Карл щелкнул пальцами, подзывая парнишку-официанта. Он помрачнел и, не спеша, приблизился к их столику. - К вашему сведению, все гарсоны остались во Франции,- проговорил он с нескрываемой обидой. - Да я посмотрю, ты обидчивый! – усмехнулся Карл. – Ладно! Не дуйся! С меня дополнительные чаевые. За оскорбление человеческого достоинства. Принеси-ка этому молодому человеку хороший кусок отбивной телятины с изрядной порцией картофельного пюре. И чтобы всё это было щедро посыпано зеленью, которая, как утверждают медики, очень полезна. - Ну, что вы! – замахал руками Иоганн. - И пару… Нет! Три стакана морса! А мне большую кружку пива. Но только темного. Официант удалился выполнять заказ, а Карл продолжил: - Но не может быть так, что всё в этом подлунном мире подчиняется строгим законам, и только один элемент существует произвольно, сам по себе! Это же противоречит не только элементарной логике, но и здравому смыслу. - Да! Да! Учитель говорил нечто такое,- вставил Иоганн. Не мог же он всё время молчать. Как раз принесли новое блюдо, и он усиленно стал орудовать вилкой и ножом, позабыв про всякую стеснительность. - Господин Пихтельбанд вполне разделял мою позицию и дал мне добро на это исследование, обещая оказывать всяческую помощь. И нужно сказать, что он сдержал свое слово, помогая мне очень ценными советами и рекомендациями. Я ему даже как-то предложил указать его как соавтора. Тем более, что я взял его метод исследования. Я нашел законы человеческой истории. А значит, я объяснил смысл истории. Я нисколько не преувеличиваю! - Открытые им законы приложимы и к человеческому обществу. И меня удивляет одно, почему никто не догадался сделать этого до сих пор. Ты не можешь представить себе, Иоганн! Я сделал гениальное открытие. Да! Да! Не думай, что я сумасшедший. - Ого! – воскликнул Иоганн, звучно икнул и покраснел. Ему было стыдно. - И тут, представь себе, произошло нечто невероятное, трудно объяснимое. Господин Пихтельбанд знакомится с моим трудом и решительно заявляет, что всё это сущий бред, поскольку в основании всего здания, выстроенного мной лежит ложная предпосылка, притянутая за уши идея. - Такого не может быть! – решительно заявил Иоганн. Но заявил лишь потому, что нужно же было время от времени напоминать о своем существовании и поддерживать разговор. - Представь, какой это был для меня удар, шок! Итог моих многолетних размышлений оказывался бредом, ерундой. Я десятки раз начинал с начала, пытаясь найти ошибку, в которой меня обвинял профессор, и не находил ее. Я проходил всё тем же путем и приходил к одним и тем же результатам. Пойми, Иоганн! Никакой ошибки НЕТ! То, что я открыл, ИСТИННО! Не видеть этого может только слепой. - Вот и прекрасно! - Не так-то всё прекрасно, как тебе представляется. А скорее, ужасно. Как же я могу распространять свое учение, если я никто? Лекции студентам меня не допустят читать, потому что у меня нет ученого звания. Работу мою не напечатают, потому что нет положительной рецензии научного руководителя. Для издателей я сейчас ничто, пока не будет решения ученого совета. А ученый совет без поддержки господина Пихтельбанда не примет моей работы. Вот и получается, что пока он не даст мне «добро», я ничто. - Вон оно как! – воскликнул Иоганн, прихлебывая морс. – Но я-то тут причем? Я-то тут с какого бока? Мне не понятно. Я же вообще ничто. Маленькая-маленькая величина. И даже не величина, а микроб. А тут такое дело! - Увы! Это так, Иоганн! «А он груб и прямолинеен,- с неприязнью подумал Иоганн. – И вовсе я не микроб. Да я занялся самоуничижением из скромности и для того, чтобы продемонстрировать свою деликатность. А он этого не понял. Всё это принял за чистую монету. Осел! - И в то же время это не совсем так. Хотя я уважаю вашу самокритичность. Мне не понятно, как профессор взял вас совершенно незнакомого человека к себе в ученики. Он отказывал таким особам. Почему же он для вас сделал такое исключение? Значит, что-то здесь есть? Вы, вероятно, его родственник? Не так? Тогда не знаю. Но что-то есть… Профессор меня не принимает, не желает со мной встречаться. Вы сами были свидетелем этого. Двери его дома закрыты для меня. Согласись, странное для ученого поведение. Учитель отказывается общаться со своим учеником. Мне кажется, он завидует мне. Но я не об этом. Окажи мне помощь! Помоги мне встретиться с господином Пихтельбандом. И я стану навечно вашим должником. Ты мой последний и единственный шанс. Сделай это и твое имя останется в истории! Прости за высокопарный слог! «Ух ты! А у нас оказывается мания величия!» - подумал Иоганн. - Первый шаг самый трудный. И если у тебя нет покровителя, если ты ни от кого не получишь помощи, ты ничего не добьешься. Можно ставить на себе крест. Если ты не сделаешь первого шага, ты уже не сделаешь его никогда. Уйдет время, желание, азарт. Так сделай же это для меня, Иоганн! Прошу тебя! Уговори профессора встретиться со мной! - Я постараюсь! – проговорил Иоганн. – Хотя ничего не могу обещать! - И не надо ничего обещать! Ты постарайся! - Не знаю, что я смогу сделать для вас и вряд ли я что-то сделаю для вас,- замялся Иоганн. - Сможете! Я верю в вас! – страстно проговорил Карл. «Подобный тип ни перед чем не остановится»,- подумал Иоганн, чувствуя на себе его горящий взгляд. Ему это было неприятно. Вскоре они расстались. Всю дорогу Иоганн размышлял, как ему приступить к делу, но так и ничего не придумал. И ругал себя за согласие. А если его просьба вызовет гнев Учителя? Кто он в конце концов такой, чтобы выполнять подобного рода поручения посторонних людей? Он еще едва ступил на порог чужого дома и уже должен выступать в качестве адвоката. С другой стороны, не выполнить обещания – значит обесчестить себя. С первых же дней о нем пойдет дурная слава. « Что ж,- решил Иоганн,- когда нельзя ничего придумать, нужно говорить правду. К тому же у меня есть смягчающие обстоятельства. Он был немало удивлен, когда Учитель спокойно выслушал его. Учитель, ковыряясь в зубах зубочисткой, проговорил: - Я так и предполагал, что он обратится за твоей помощью. Куда же еще? Несомненно, Карл – умница и самый замечательный из студентов, которых я когда-нибудь учил. Он мне симпатичен. Был, по крайней мере. - Тогда в чем же дело? – обрадовался Иоганн. - Погоди! Погоди! Приостынь! В том-то и дело, что он слишком умен и талантлив. Прибавь сюда непомерное честолюбие, властолюбие и жажду стать первым человеком в истории – и получится верный портрет Карла. - Но я ничего не понимаю,- развел руками Иоганн. - Карл, хотя он и считает себя безбожником, мнит себя миссией, этаким вторым пришествием Христа. Он не сомневается, что его явление станет похлеще явления Христа, после чего вся всемирная история пойдет иначе. Он жаждет сделать то, что не смогли сделать Александр Македонский, Юлий Цезарь и Наполеон вместе взятые… Именно он объединит человечество. Именно он создаст новое общество, новую форму жизни – рай земной. И на нем история завершится. Ведь в раю, как известно, ничего не происходит. Он снимет все противоречия. Но со временем и в раю появляется змий-искуситель. - Как же такое может быть возможно? - Ты имеешь в виду рай земной? Полная чепуха!- ответил Учитель. – Однако попытаться создать такой рай вполне возможно. И в этом он не одинок. История преподносит нам массу примеров. То тут, то там появлялись безумцы, которые пытались на земле осуществить райскую обитель. Называя ее при этом по всякому. И бывало, они брали верх. - И что же тогда происходило? - Бывало по-всякому. Но обычно тогда происходило самое ужасное: начинался самый настоящий ад. А пламенные революционеры превращались в чертей, которые кипятили прочую братию в котлах. К счастью, это обычно долго не длится, и со временем сами революционеры попадали в котлы, которые они готовили для своих врагов. Иоганн какое-то время пытался разгладить складку на лбу, а когда ничего не получилось, проговорил: - Простите меня, Учитель, но я мало что понял из ваших слов. К тому же на этот раз вы предпочитаете говорить художественными образами. - Не нужно оправдываться, Иоганн! Вашей вины в том совершенно нет. Я немного разволновался и потерял над собою контроль. Качество вообще недопустимое для ученого. Знакомиться с социальной философией нужно позднее, когда уже усвоены азы онтологии, гносеологии и истории философской мысли…Фу! Как я заговорил! Даже самому противно. С каждым нужно говорить на том языке, который он понимает. Но жизнь, если не влетит в окно, проберется в щель. Модные ныне среди молодежи радикальные учения проникли и в наш захолустный городок. Студенты сплошь и рядом говорят о социализме и социальной революции. - Выходит, что Карл как раз из числа этих студентов? - Нет, Карл – не эпигон, бездумно повторяющий чужие слова. Карл – гений. А отличительная черта гения в том, что он не продолжает и не развивает чужие учения, а создает собственное. - Я совсем запутался, Учитель. - Но что же тут непонятного, Иоганн? Если бы он был посредственностью, пускай даже талантливой, я бы первым протежировал его, проталкивал его рукописи и первым бы голосовал за присвоение ему ученого звания, которого он вполне заслуживает. - Учитель, извините меня за резкость, но мне показалось, что вы завидуете ему. - В чем угодно, но только не в этом пороке можно обвинить меня. Мне неведомо чувство зависти. Страшно не то, что он гений, хотя гениальность и сумасшествие идут рука об руку. Посмотри в историю: что ни гений, то сумасшедший. - Но мне он показался совершенно нормальным человеком. Ничего такого я в нем не заметил. - Ах, Иоганн, совершенно нормальных людей не было, нет и не будет. У каждого есть какой-то заскок. К тому же, кто может описать те параметры, по которым можно бы определить совершенно нормального человека? Где тот портной, который бы приложил лекало и вынес резолюцию: нормальны вы или нет? Но оставим это! Сейчас я хочу сказать другое. Если бы став преподавателем, Иоганн просто читал лекции студентам и проводил семинары…Но ему же этого мало! Ему надо гораздо больше. Он по сути своей не может быть просто передатчиком знаний. Не в этом он видит свое предназначение. Он практик до мозга костей, он деятель, он Архимед, уверенный в том, что нашел тот рычаг, с помощью которого сможет перевернуть этот мир и воссоздать его по своему разумению. Его бескрайняя самоуверенность, почти религиозный фанатизм одних отталкивают, других же притягивают, как магнит. Особенно молодых людей, для которых он уже стал идолом. Они чуть ли не молятся на него. Наверно, и ты попал под его обаяние. - Я? – фыркнул Иоганн. – Нисколько! Много чести! Да мы и знакомы без году неделю. - Ну, и ладно! Учитель подошел к книжным стеллажам и вскоре положил перед ним два томика. - Здесь популярное изложение различных социальных учений. Написано всё очень доступно. Здесь история социальных движение. А вот здесь (он пододвинул к Иоганну второй томик) антология, перлы различных мыслителей, начиная от Сократа. Но я убежден, что онтология и гносеология важнее для начала философского воспитания. Это первые ступеньки к вершинам философии. - Выходит, Карл – революционер? - Кто из нас в молодости не был революционером? Сама молодость революционна. В этом возрасте хочется всего и сразу. Молодости не свойственно терпение. Мир представляется таким понятным и простым. А старшее поколение видится погрязшим в косности и пороках. Для молодых мы инопланетяне. Карл под революцию подводит серьезную философскую базу. Даже профессиональному философу тут трудно подкопаться. Он использовал мою идею о развитии, которая говорит о том, что количественные изменения приводят к качественным, и тогда движение осуществляется не эволюционно, а скачком. Для человеческой истории это означает революцию. Революции мы видим как в природе, так и в общественной жизни: технические, научные, социальные. - Выходит, Учитель, что революции неизбежны, закономерны. Так что же плохого в том, чтобы быть революционером, то есть сторонником прогресса? - Я сейчас говорю о социальных революциях. В обществе иная реформа может быть революционной, поскольку она создает качественно иное состояние. А порой революция может отбросить общество на десятилетия назад, ввергнуть его в хаос. Возьмем к примеру революцию Мэйдзи в Японии. Хотя ее называют революцией, но на самом деле революции не было. А были буржуазные реформы. Что может быть хорошего в революции, несущей кровь, раздор, гражданскую войну, разрушающей моральные устои? 16 К его удивлению, дни, наполненные ежедневными занятиями, чтением, беседами, бытовой работой, походами на рынок, пролетали гораздо быстрее, чем те дни, которые он проводил на Грязном Ручье. Как-то он подумал, не перебраться ли ему в общежитие, где он мог бы свободно общаться со своими сверстниками, встречаться с очаровательными студентками, хлебнуть студенческой жизни полным черпаком. Но прелести студенческой жизни всё же не привлекли его. На следующий год Иоганн легко, играючи поступил в местный университет, если, конечно, настоящие университеты можно считать местными. Экзаменаторы с воодушевлением слушали его ответы и ставили ему высшие баллы. Но всё равно перемена была слишком резкой, как будто его забрали из монастыря и бросили в круговерть светской жизни, где уже не было ни минуты спокойствия. Вначале Иоганн даже испугался, был растерян и подумывал о том, а не бросить ли ему всё это, настолько ему казалось невозможным выдержать такой ритм жизни. С раннего утра его окружала шумная толпа веселых молодых людей, и он никак не мог влиться в их ряды. Здесь жизнь шла… нет! неслась быстро и неровно, скачками, как иноходец. Утром было совершенно невозможно предугадать, чем закончится день: сидением в университетской библиотеке за толстыми фолиантами, шумной студенческой попойкой или страстными ласками в постели с девицей, с которой познакомился всего лишь несколько часов назад. Иоганн остался жить у господина Пихтельбанда. Переселяться в общежитие он не стал. Там бы он никак не миновал крайностей студенческого бытия. Он сам прекрасно понимал это. Даже монахи, оказавшись в кампусе, через самое короткое время становились отпетыми гуляками. К тому же в студенческих комнатушках всегда было грязно, за исключением женских, где девушки наводили уют, чуть ли не семейный. А утренние очереди в туалет и к умывальнику? Брр! Но первое время его намерение перебраться к веселой братии было очень сильным. Однако несколько визитов к студенческим товарищам охладили его пыл. В глаза сразу бросалась скученность. Это был настоящий муравейник. В комнатах, не таких уж и великих, чуть побольше его комнаты в доме Учителя, стояло по пять низких деревянных кроватей с панцирными сетками. У изголовия каждой кровати стояла грязно-желтого цвета тумбочка, где студенты хранили вещи первой необходимости. Неказистую обстановку довершал шкаф, встроенный в стену, где валялась одежда, домашние припасы, пустые бутылки, прочитанные газеты и прочий хлам. Еще был общий стол, за которым ели и занимались. И на стене висела полка для книг. А поскольку полка была мала, книги валялись повсюду. Но самым страшным была невозможность остаться одному. Комнаты никогда не пустовали. Это, как в тюрьме, когда вокруг тебя постоянно люди, требующие к себе твоего внимания. Они ходили, разговаривали, смеялись, кашляли, чихали, икали и издавали другие менее приятные звуки. И каждый жаждал, чтобы ты досконально знал их прошлую жизнь, мелочи бытия, всё, что они думают, чувствуют, что с ними происходит. Каждому нужно твое внимание, каждый был уверен, что ты самый сердобольный и понимающий слушатель. Им было глубоко наплевать на то, что ты над чем-то задумался или читаешь, или пишешь, или пытаешься разрешить мировоззренческую проблему. Они с грохотом входили в комнату, швыряли портфели, обувь, падали на кровать, от чего она вся перекореживалась, и было непонятно, что еще удерживало ее от полного рассыпания. После чего товарищ начинал громко ругаться, хорошо, если еще не матом, поминая ласковыми словами весь преподавательский корпус, городские власти, правителей, всех этих кегелей-гоголей-моголей, которые напридумывали всякую хренотень, а они теперь, бедные мальчики, должны всё это читать и конспектировать, вместо того, чтобы душой и телом предаваться прелестям молодой городской жизни, которая таила столько соблазнов. Не успевал он закончить с жалобами на миропорядок, как в комнату врывался очередной жилец с новой серией анекдотов, над которыми начинала гоготать вся комната. Потом влетал четвертый жилец, пятый… Потом приходили соседи за спичками, солью, сигаретами, ложками; заявлялись одногруппники, знакомые… Двери не закрывались. Заявлял очередной страдалец на предмет чего бы покушать, третий день маковой росинки во рту не держал, от ветра качается. Кому-то срочно требовалось списать конспект. Другие заходили просто поболтать, убить время, перекинуться в картишки. Громыхал патефон всё с теми же «Жучками», от которых тащилась вся молодежь. А за стеной соседи-математики (и какой идиот надумал подселить их в общежитие к гуманитариям?) могли на протяжении часов орать, впрочем, варьируя голоса: Встал я утром в шесть часов. Где резинка от трусов? И хором: Вот она! Вот она! На кое чем намотана. Прискучившись хоровым пением, они устраивали конкурс по пердежу: кто громче и дольше всех продержится. Но даже в этих совершенно неприемлемых для учения условиях многие приспосабливались учиться, и порой весьма успешно. Кто-то умел отключаться от общежитской суеты, кто-то уходил в читальный зал общежития, который был открыт до самого утра, кто-то учился урывками, на переменах, лекциях. Но кто знает, скольких развратила, обленила, сбила с истинного пути эта широкая разгульная беспардонность, манкирование занятиями. Еще год назад Иоганн безо всяких колебаний бросился бы в этот омут, ушел в него с головой и забылся, отрешившись от научных забот. Но за год, который он провел на первом курсе, в нем, к его же удивлению, произошли разительные перемены. Родился другой человек. Не то, чтобы его не тянуло к молодой бесшабашной жизни. Тянуло и завидовал порой беспечным оболтусам. Было! Но было и осознание того, что это лишит его суверенности, возможности побыть в одиночестве, наедине с самим собой или другим человеком, или книгой, которая становилась для него лучшим собеседником. И к тому же он был уверен, что его уход в общежитие может оскорбить и отдалить от него Учителя, чего он теперь совершенно не желал. И еще одно…Он мог в любое время переселиться в студенческий кампус, где, кстати, проживали не только студенты, но и их родственники, знакомые, бой-фрэнде и случайные гёрлы, подхваченные на панели. С этим периодически боролись. На какое-то время число случайных пассажиров уменьшалось, но как только администрация успокаивалась, всё возвращалось на свои места. Так что пожелай Иоганн провести какое-то время в общежитие, он всегда мог доставить себе такое удовольствие. А вот те, кто проживал в общежитии, не могли прийти в отдельную комнату, как он, где они могли бы быть полновластными хозяевами и насладиться тишиной и уединением. Превосходство Иоганна над однокурсниками сказалось довольно скоро. Хотя он никоим образом не стремился продемонстрировать это превосходство и, даже более того, вначале и не предполагал, что он может в чем-то быть превосходней других. В университете учились молодые люди со всех концов страны, были среди них и иностранцы. Иоганн был по природе довольно замкнутым и молчаливым, на семинарах никогда не тянул руку и не задавал вопросов преподавателям. Да и садился по привычке на самую последнюю скамью. И первое время сокурсникам он представлялся такой серенькой мышкой в этой разноцветной горластой толпе, где гений сидит на гении и гением подгоняет. Он был какое-то время незаметен. Но все же отвечать на семинарах приходилось, когда преподаватель обращался к нему. Вначале он заикался и краснел. К тому же всё чаще приходилось вступать в разговоры с однокурсниками, и Иоганн, который был уверен, что никакой ученостью он не обладает, стал пользоваться всё большим авторитетом среди товарищей. Они открывали его для себя. Уже к концу первого семестра, если на семинаре возникало затруднение и никто не мог ответить на вопрос, преподаватели, как к последней палочке-выручалочке, обращались к Иоганну и были уверенны, что он-то уж не подведет. Он отвечал неторопливо, кратко и четко. «Ну, вот видите! – говаривал один из преподавателей, с нескрываемым удовольствием потирая руки. – Что и требовалось доказать! Неужели это понятно только одному человеку!» Теперь и товарищи с курса, а позднее и из других старших курсов шли к нему за помощью. И круг их всё расширялся. Кто-то не понимал трудного задания или текста, кому-то срочно нужно было написать реферат или контрольную, у кого-то накопилась академическая задолженность…Иоганн никому не отказывал. Он не знал слова «нет». Платы он не требовал, да, наверное, и не взял бы. Хотя маленькие презенты принимал: бутылку пива, шоколадку, упаковку мороженого, к которому он очень пристрастился. И многие самым бессовестным образом пользовались его бескорыстием, порой даже не удостаивая его ничего не стоящим «спасибо». Но Иоганну этого и не требовалось. - Ну, и что ж из того,- улыбался он, когда некоторые более меркантильные товарищи начинали корить его за бескорыстие. – Еще неизвестно, кому больше пользы от этого, и кому нужно выражать благодарность. Гансу, который получил пятерку за контрольную, которую он даже не читал, или мне, исследовавшему новую проблему и получившему от этого новое наслаждение. Когда он сдавал сессию (а вообще ему нравились экзамены), очередной экзаменатор сказал ему: - Почему вы учитесь на первом курсе? Совершенно непонятно. Вы по уровню знаний должны быть на третьем курсе. По крайней мере, на втором. - Вообщем-то,- согласился Иоганн,- кое-что из того, что читают на лекциях, мне знакомо. Я читал это самостоятельно. Но есть дисциплины, с которыми я совершенно не знаком. Поэтому не нужно торопиться. Очень интересен курс сравнительного языкознания, теории множеств да и в латыни я не силен. Он никогда не афишировал того, что он ученик господина Пихтельбанда и проживает у него. Но то, что знают двое, то знает свинья. Особенно в таком небольшом городишке. Строились различные догадки, кем он приходится господину профессору. Поползли даже слухи, что он внебрачный сын Учителя, но тот тщательно скрывает это. Иоганна смешило, когда до него доходили подобного рода сплетни, и он не предпринимал ни малейших усилий, чтобы опровергнуть их. Тем паче, что это дело заранее было обречено на неудачу. В один голос ему прочили великую будущность: при таком-то уме, а главное из-за близости к маститому ученому. И тут случилось нечто, что чуть не поставило Иоганна в разряд изгоев, отверженцев студенческого братства. 18 Отношение к нему однокурсников после этой истории никак не изменилось. Фрау Кляйн больше у них не читала лекций. Вместо нее появился молодой либерал, остроумный, подвижный, тонко чувствующий аудиторию и понимающий, чего она ждет от него. И он не обманывал ее ожиданий. В его устах звучало много критики, что так импонировало юным душам, считавшим, что всё прогнило в датском королевстве. Девушки, чуть ли не все поголовно, влюбились в него. И не скрывали этого. 19 Политическую экономию на их курсе вела фрау Варман, которую студенты прозвали Солдафоном и даже Мужиком-в-юбке. Она когда-то и в самом деле служила в войсках Филиппа Великого в годы шестилетней войны. Она служила в разведке, отличалась необычайной храбростью, а ее решительного характера боялись даже тертые мужики. Одна студентка, непонятно каким образом побывшая в ее доме (фрау Варман держалась с молодым поколением на дистанции) утверждала, что лицезрела ее парадный мундир, который был густо обвешан орденами и медалями, причем не только родного королевства. Сама же она никогда ни единым словом не заикалась о своей героической молодости, и если кто-то пытался расспросить ее об этом, тут же прекращала разговор. Резко поворачивалась на каблуках и уходила. Но студенты ее не любили. Фрау Варман была невысокого роста, полноватой, ходила по-солдатски, четко печатая шаг, как на плацу. Решительности и суровости ее характера соответствовали и черты ее лица. Достаточно было взглянуть на нее, чтобы понять, с кем имеешь дело. Она никогда не отводила взгляда, смотрела собеседнику прямо в глаза, что многими воспринималось, как признак некультурности и неуважения к собеседнику. Лекции она читала так, как будто отдавала рапорт. Лаконичные четкие формулировки, никакой воды и лирических отступлений. Лекцию она начинала строго со звонком и так же по звонку заканчивала, даже если не успевала договорить фразу. Сухо кивала, собирала бумаги и удалялась. Еще у нее была одна привычка, которая первокурсников, только начавших слушать ее лекции, шокировала. Перед началом лекции рядом с бумагами она доставала из портфеля и клала на кафедру пачку папирос, причем довольно крепких, считавшихся простонародными. Сверху коробок спичек. Ровно на середине лекции она замолкала и прикуривала папиросу, низко склонив голову. Так делают на улице, чтобы ветер не затушил огонька. Выпустив тугую струю дыма, она отходила к окну и молча выкуривала папиросу. Плевала на ладонь и в слюне тушила окурок. О чем она думала в эти короткие минуты молчания, эта суровая недоступная женщина, не имевшая семьи и жившая в полном одиночестве? О своей боевой юности, короткой фронтовой любви, возлюбленном, погибшем от шальной пули, о своих товарищах, которая никогда не смели позволить какой-либо сальной шутки в ее адрес? Докурив папиросу, фрау Варман продолжала лекцию на том самом месте, на котором ее оборвала, даже если тем самым нарушалась логическая связь. В особенности ее невзлюбили студентки. И понятно почему. Она открыто презирала молодое девичье племя. Студентки жаловались в ректорат на ее курение, на то, что она сплошь и рядом допускает грубоватые высказывания. Фрау Варман вызывали к ректору и на партком, читали многочисленные жалобы, поступившие на нее. Она, скривившись, фыркала и говорила: - В окопы бы этих мокрощелок на пару дней! Лучшая закалка от всякой изнеженности. После чего от нее обычно отставали. Поговаривали, что в самом военном министерстве у нее есть мощный покровитель, а совет ветеранов за нее любого разорвет в мелкие клочья. Семинары, как правило, вели молодые аспиранты, и курс делили на две группы, которые расходились по разным аудиториям. К концу первого семестра фрау Варман дала контрольную, состоявшую из десятка задач. И в этих задачах, кроме экономики и логики, было немало математики, которую гуманитарии на дух не переносили, считая, что что-что, а математика уж точно им никогда не понадобится. Даже Иоганн, имевший по математике в гимназии одни пятерки, еле-еле натянул на тройку, впрочем, считая, что и это для него немало. Еще три студента в их группе получили тройки, остальные двойки, единицы и нули. И как же они удивились, когда узнали, что в параллельной группе лишь один не справился с контрольной, а у одного вышел трояк. Остальные же были четверки и пятерки. И к тому же количество пятерок явно преобладало. Даже на курсе экономистов не было таких результатов. И любому было ясно, что тут дело нечистое. Сразу же стали строить различные догадки. Будь на месте фрау Варман другой преподаватель, он бы спустил бы это дело на тормоза, втихую аннулировав результаты контрольной. Чего же смешить других студентов и своих коллег? Но не такой была суровая преподавательница, и в этой ситуации она поступила, как солдат, а не как дипломат. Впрочем, любой солдат больше всего презирает дипломатов. Она по-быстрому провела собственное расследование и установила, что аспирант, который проводил в этой группе контрольную, был вызван в коридор незнакомой ему девушкой, которая несколько минут молола ему всякую чушь. Он ей сказал, чтобы она подошла к нему после семинара и изложила всё спокойно, не волнуясь. Естественно, что текст контрольной, а самое главное ключи к ней, то есть ответы, в это время были в аудитории на преподавательском столе. Теперь фрау Варман всё стало ясно, и на лекции она заявила студентам, что они похитили ключи, а потому результаты контрольной недействительны. И она еще подумает, какое наказание вынести этой группе. А в самое ближайшее время им предстоит писать другую контрольную, которую она будет проводить лично. И задачи в этой контрольной будут посложнее, чем в первой. Студенты этой группы сидели с опущенными головами. Кому-то было стыдно, кто-то напугался, понимая, что ему никогда не написать этой контрольной, а, значит, рассчитывать на пристойную оценку на экзамене не приходится. В гробовой тишине фрау Варман начала лекцию. Прошло минут двадцать, как в аудитории раздался голос: - Фрау Варман! Позвольте вам вопрос? Фрау Варман замолчала и кивнула головой. Поднялся высоченный и широкий в кости студент по имени Пилип, удивительным образом сочетавший в себе карьериста, лоботряса, либерала и сторонника существующих основ. - Это что же такое? Что же это получается, фрау Варман? Выходит, что вы нас обвиняете в воровстве? Причем, всех сразу. Аудитория ахнула. Чего-чего, а такого не ожидали. Одно дело тайно кляузничать, а другое вот так – в лицо. Рейтинг Пилипа, особенно в глазах девушек, резко подскочил. На какое-то мгновение установилась мертвая тишина. Фрау Варман ответила по-солдатски прямо: - Да! Именно так! Обвиняю! Пилип развел руками и победоносно огляделся. Ну, вот видите! Чего вы хотите от этого выжившего из ума сапога? Посмотрите только, кто нас учит! - Фрау Варман, а, может быть, у вас есть подозрения на кого-то конкретно? Фрау Варман с детской откровенностью рассказала о своем расследовании. «Ну, и дура! – подумали многие. В заключении она заявила: - Я, конечно, не знаю, кто списал ключи во время отсутствия аспиранта и кто вообще является автором всего этого. Но это неважно, поскольку результатами этого воровства воспользовалась вся группа, за исключением четырех человек. Значит, среди вас есть всё-таки честные люди. Я искренне уважаю их. Остальных же нет. - Выходит, что мы почти все воры? Ну, по крайней мере, нечестные люди? Пилип согнулся и повернул ухо в сторону кафедры. Ну, что ты теперь скажешь, старая калоша? - Это именно так! В аудитории зароптали. Что она себе позволяет? Молодые люди, ободренные смелостью Пилипа, выкрикивали: - Какая наглость! - Оборзела! - Ну, нет это уж слишком! - Вы что себе позволяете. Фрау Варман не повела даже ухом. Она прямо стояла перед разбушевавшейся аудиторией с каменным лицом. Так она, наверно, стояла перед вражеским обстрелом. А когда гул стал затихать, произнесла: - Продолжим лекцию! Прошу вас конспектировать дальше! - Нет уж! Позвольте! – Пилип снова поднялся. – Разве вам не известно, что вором назвать человека может только суд. Или у нас уже отменили презумпцию невиновности? В зале захлопали. - Знаете, фрау Варман, мы можем подать на вас в суд за клевету, если вы немедленно ни извинитесь. Надеюсь и остальные товарищи поддержат меня. - Забавно! Извиняется человек, который осознает свою вину. А в данной ситуации виноваты вы, а не я. Так что это я жду ваших извинений. Если они последуют, то будем считать конфликт на этом исчерпанным. - Вот даже как! Пилип подхватил свой портфель из хорошей крокодильей кожи и побросал туда тетрадки. - Раз так, то, фрау Варман, я отказываюсь посещать ваши лекции. Всего вам хорошего! Пилип резко дернул головой и гордо покинул помещение, где установилась вновь мертвая тишина. Немного спустя поднялся второй и тоже последовал к выходу. Студенты переглянулись. Затем поднялся третий… И пошло! Вскоре все студенты параллельной группы покинули аудиторию. Ушли даже те, кого не обвиняли в списывании. Из-за солидарности. Фрау Варман суровым взглядом обвела оставшихся. На ее лице не дрогнул ни один мускул. Остались студенты только первой группы. Фрау Варман проговорила: - Продолжаем лекцию! И опустила глаза к конспекту. Известие о случившемся быстро распространилось по университету. Даже подозрительно быстро. Университетское начальство было в растерянности. Такое случилось впервые за всю историю университета. Узнали об этом и городские власти. Ничего себе! Целая группа отказывается посещать занятие. Устраивает бойкот преподавателю. Мало того! На фрау Варман еще подали и в суд. Местная либеральная газетенка только и писала об этом инциденте. Пилип стал героем. Его комнатушка на втором этаже (каким-то образом он выбил себе отдельную угловую комнатушку, которая до этого была занята принадлежностями уборщиц) превратилась в штаб движения сопротивления преподавателю-реакционеру. Пилип решил самым настоящим образом затравить фрау Варман. Она же, как ни в чем ни бывало, продолжала читать лекции не только на их, но и на других факультетах, совершенно никак не реагирую на перешептывания и косые взгляды студентов и преподавателей. Как-то Пилип выловил Иоганна в рекреации и, прижав его к стенке животом, быстро заговорил: - Мы решили, что это будет общеуниверситетская акция. Революция! Мы составили петицию в ректорат. Теперь собираем подписи всех студентов. И не только студентов. Ты только представь, весь университет против этой солдафонки! Да что там университет! Город! - Уже представил! – кивнул Иоганн, пытаясь освободиться от туши Пилипа. Но сделать ему это не удалось. Пилип еще сильнее вжал его в стену, отрезав тем самым всякие пути к бегству. - Ох, как она пролетит! Как фанера над Парижем! Фьють! И нет фрау Варман. - Разумеется,- согласился Иоганн. - Но есть колеблющиеся. Ни рыба ни мясо. И чего ссат – я не понимаю. Дело-то верное! Власти ни за что не решатся на репрессии. Это достоверно известно. Если уж кому-то и бояться, так только мне одному. Я же заварил всю эту кашу. Но я готов до конца стоять за общее дело. Они думают, что держат нас за быдло, что мы бессловесный скот. Ну уж нет! Вот им! Пилип сунул огромную фигу под нос Иоганну. - Вот пускай понюхают!.. Но к делу! В своей группе ты самый авторитетный. Так сказать, неформальный лидер. И если ты подпишешь петицию, то и все подпишут. Усек? Основная масса – это бараны. - Как ни усечь! – кивнул Иоганн. – Усек! - Вот и ладушки! Пойдем! Петиция у меня в портфеле. Всё свое ношу с собой. - Не утруждай себя! Ничего я подписывать не буду. И выпусти меня, в конце-то концов! - Что? Пилип отскочил от него, как от ядовитой змеи. И некоторое время смотрел в растерянности. - Да вот так! Дело-то ясное, как Божий день. Фрау Варман права. И ты прекрасно знаешь об этом. - Ты уверен? Пилип хитро сощурил глазки. А потом подмигнул ему. - А разве это имеет какое-то значение? Как ты этого не поймешь? Да мне плевать: права она или не права! Он перешел на шепот, наклонившись к его уху. - Может быть, больше не представится такого случая вытурить ее из университета. И вообще из общественной жизни города. - Да я так и думал. - Что ты думал? Чего темнишь-то? - Я слышал, тебя несколько раз видели в ресторанах с нашими молодыми либералами, которые спят и видят, как уничтожить фрау Варман. «Молодыми либералами» прозвали кандидатов наук, которые рвались к преподавательской кафедре. 20 В начале апреля в университете проходила традиционная студенческая научная конференция, на которую приезжали из других университетов, в том числе и заграничных. И в университетском городке звучала иностранная речь. На целую неделю он превращался в улей: кружки молодых людей собирались в аудиториях, коридорах, студенческих комнатах, на лесных полянках, разрастались, сливались, распадались. Спорили обо всем на свете. Встречались старые знакомые, заводились новые знакомства, обретались союзники и оппоненты. Комнаты в общежитиях уплотнялись: заносились кровати, на которых размещались приезжие. Заселялся даже красный уголок. Звенели стаканы, звучали тосты за знакомство, за дружбу. То тут то там раздавался гомерический хохот. Сплошь и рядом травили анекдоты, причем особой популярностью пользовались политические анекдоты, в которых доставалось всем, начиная от стрелочника и заканчивая королем. Филеры сбивались с ног. Никому даже не приходило в голову, что кто-нибудь из слушающих, гогочущих и выходящих на публику с очередным анекдотом, мог оказаться сексотом и секретные папочки на некоторых студентов пополнятся очередным материалом, хотя о бдительности студентам напоминали неоднократно. Иоганн по предложению Учителя решил выступить на конференции с докладом по теме своей курсовой работы. Ему даже в голову не могло прийти, какой переполох вызовет выступление первокурсника. В своей работе Иоганн рассматривал философскую сторону проблемы этимологии, то есть происхождения языка. Он почему-то был убежден, что до него этой темой никто всерьез не занимался. Наш предок древнейший человек был очень похож на тех диких животных, которые его окружали. Да и происхождение свое он вел от какого-нибудь животного. Язык его был подобен языку животных, он состоял из сигналов, которые выражали тревогу, сообщение о том, что он нашел пищу, угрозу, предупреждение, призыв, разного рода эмоции. Эти сигналы со временем запечатлелись в звуках, слогах и словах языка. После выступления Иоганна раздались жиденькие хлопки. И то аплодировали в основном студенты. Но на отбивающих ладошки так строго посмотрели, что они тут же притихли, чувствуя себя виноватыми. Иоганн некоторое время постоял за кафедрой, потом сошел в зал. Вопросов не последовало. - Как я вижу, вопросов к выступающему не имеется. Желает кто-нибудь высказаться об услышанном сейчас докладе? – спросил председатель. Вышел господин Тух, доцент кафедры философии. - Мне, конечно, заранее пришлось ознакомиться с тезисами. И то, что меня насторожило ранее, сейчас я услышал в полном формате. И мнение мое однозначно. Судя по реакции коллег, я убедился, что я не одинок. Но буду конкретен, чтобы меня не обвинили в голословности. Так сказать, возьмем быка за рога. Мы видим, что автор выбрал тему на грани философии, лингвистики и антропологии. Нынче стало модой работать в междисциплинарных областях. Появились даже смежные дисциплины. Некоторые толкуют, что именно здесь будут сделаны величайшие открытия, что это первый шаг к синтезу научных знаний. Я же являюсь противником такого синтеза. Это похоже на ситуация, когда одновременно пытаются править экипажем, обедать и курить сигару. Вряд ли тогда получится все три дела сделать хорошо. Скорее всего вы заедите не туда, куда нужно, заработаете язву желудка, а незамеченным упавшим огоньком сигары сожжете этот самый экипаж. И нечего тут ссылаться на Юлия Цезаря. И все же я не буду отрицать, что в пограничных областях могут порой происходить интересные открытия. Мы неоднократно являлись свидетелями этого. Что же интересного постарался открыть нам уважаемый автор? Обратимся к докладу! Господин Клюгер исходит из тезиса о том, что наша речь, любой язык восходят к определенному набору сигналов, при помощи которых общались наши далекие предки. Вполне допускаю, что это именно так. С этим можно согласиться, если не исходить из концепции божественного происхождения языка, дарованного людям свыше. Какие же выводы делает автор, исходя из этого тезиса. Эти сигналы несли определенную информацию: тревогу, боль, радость, похоть и прочая и прочая. Согласимся! Кто бы спорил? Но к каким же выводам приходит автор? Вот здесь и начинается самое интересное. Он безапелляционно утверждает, что на следующем этапе, когда начинают формироваться слоги и слова, в основу их ложатся именно эти звуковые сигналы и поэтому эти слова вызывают соответствующую реакцию, подобную той, которую они вызывали у нашего предка. Ну, допустим возглас У, который означал то, что я заблудился, что я Удалился достаточно далеко, что не могу сам найти обратной дороги, трансформировался в дифтонг АУ, который мы можем и сейчас услышать в лесу. В этом завывающем звуке звучит отчаяние потерявшегося человека. Этот же сигнал содержится и в приставке У: Уехать, Уединиться, Уйти, Убыть и так далее. А мне все эти доказательства кажутся притянутыми за уши и в противовес им можно привести десятки контрдоказательств, которые будут свидетельствовать совершенно о противном…Но потопали дальше! А дальше начинается самый настоящий бред. Если не сказать сильнее! Но я пощажу ваши уши. Господин Клюгер утверждает, что и современные слова, наша речь несут эту сигнальную информацию праязыка. Сознательно, разумеется, мы этого не воспринимаем. Так вот, существует некое протосознание, в котором хранится эта информация, передаваемая от поколения к поколению на уровне инстинктов, и в которой, так сказать, хранится память о нашем древнейшем прошлом. Еще раз повторяю, на уровне рацио мы этого не осознаем. И когда мы говорим, слова воздействуют не только на наше рацио, но и на это протосознание, вызывая самые непредсказуемые реакции, которые мы потом никак не можем объяснить. Для примера автор берет сочетание трех звуков МРТ. Ну, и что? Для нас это ничто, а для него символ смерти. Потяните М – это боль, страдание, когда уже человек не может говорить. Теперь рокочущее РРР – это человек захлебывается кровью. И наконец Т – короткое и резкое, как бросок копья, который ставит точку в уходящей из тела жизни. Всё! Существование человека закончилось. Как поэтично! Но ведь мы же собрались не на поэтический семинар, а на научно-практическую конференцию, на которой каждый пытается отыскать истину. И дальше… А дальше глобальный вселенский бред. Впрочем, этого и следовало ожидать. Коли так, утверждает автор, то можно выработать лингвистические методы воздействия на психику человека, изменения этой психики в нужном нам направлении. Да и вообще очень многое объяснить в нашей психике. Тогда станет возможным программирование и зомбирование человека, получение нужных нам качеств. Молитвы, заговоры, шаманские камлания, всякие припевки, по мнению автора, как раз и являются подтверждением его теории. Это всё способы лингвистического воздействия на психику. Что я могу на это сказать? А на это можно сказать только одно. Доцент наклонил голову к плечу, выпучил глаза, плотно сжал зубы и издал звук рвущейся ткани. Зал захохотал. Настолько это было неожиданно. Затем яростно зааплодировали. Доцент спустился в зал и сел очень довольный собой. Он чувствовал себя героем дня, размазавшим по стенке этого выскочку. Иоганн возвращался домой по темноте в полном расстройстве чувств. Это был провал, катастрофа, крушение надежд. Несомненно, он бездарь, тупица! Бросить к черту университет и уехать домой к родителям, где никто не знает о его позоре. Нет же! К родителям нельзя! Пойти наемником в армию. Там всегда есть вакансии. Но глупо, конечно, подставлять свой лоб под пули ради амбиций политических интриганов, для которых солдат всего лишь пушечное мясо. Но он совершенно ничего не умеет делать, не владеет ни одним ремеслом. Можно сменить учебное заведение. Например, выбрать такое, где учат, как правильно разрубить кусок мяса или сшить башмаки. Как же он был удивлен, когда Учитель встретил его в самом веселом расположении духа. На ужине была и Мари. Сегодня почему-то она была особенно красива. Она спросила, как прошло его выступление. Иоганн наклонил голову и буркнул нечто нечленораздельное. И тут же покраснел. - Да что ты, Мари! Великолепно! – воскликнул Учитель. – Если сам господин Тух закатил пятнадцатиминутную речь, а председатель ни разу не остановил его, хотя он явно нарушал регламент. Это говорит о многом. Иоганн поглядел на Учителя. - Вы шутите? - Ну, а почему бы сегодня и не пошутить? – рассмеялся Учитель. – Сегодня твой праздник. Я говорю об этом серьезно. Не воспринимай мои слова как шутку. - Как же? - А вот так! Вся эта шушера, хотя есть там и достойные люди и настоящие ученые, запуганы и научены горьким моментом, что лучше промолчать, чем идти против решения руководства. А по твоей работе как раз и было решение руководства… Так вот! Вся эта шушера, конечно же, почувствовала неординарность твоей работы. На это их мозгов вполне достаточно. - Да какая неординарность? Вы о чем, Учитель? - Талант развивает и толкает вперед то, что было открыто до него. Гений же открывает совершенно новое, то, чего до него не было. Он приходит на пустое место. Талант – это человек, который изобретает тепловоз вместо старого паровоза. Конечно, техника другая. Но принцип тот же. А гений изобретает космическую ракету, которую отправляет к другой планете. Из-за этого гений кажется сумасшедшим в глазах обывателя. И они в этом правы…У тебя совершенно новая идея. Конечно, пока это лишь идея, гипотеза. Допускаю, что может быть и неверная, и профессор Тух прав. Но это сумасшедшая идея. И если ты прав, и если ей будет найдено прикладное применение, тогда мир изменится, он станет другим. Ну, а теперь скажи, как убеленные сединами мастодонты, увешанные наградами, должны воспринимать гениального мальчишку? Прийти в восторг? Побежать к нему, заключить в объятия, наглаживать по головке и нахваливать на все голоса? Выращивать себе на голову опасного конкурента? Нет! Дураков нет! Они же прагматики. Я еще удивляюсь, что господин Тух мягко обошелся с тобой. Не застрелил тебя тут же! А ведь он так тебя мог выпороть и за понятийный аппарат, и за нарушение логики научной работы, и безграмотное оформление. Но не стал этого делать. - Но что же мне теперь делать? – спросил Иоганн. - Как что? – удивился Учитель. – Жить, как живешь. Учиться. А вот что касается научной работы, возьми другую тему. Не нужно дразнить гусей. - Но как же так, профессор? – Иоганн чуть не расплакался. – Вы только что говорили, что это гениальная идея. Почему же я должен отказываться от нее? - Да-да! Я тоже это слышала!- подтвердила Мари. - Вот потому и следует отказаться от этой темы. Отказаться для других. И, знаешь, что мне кажется? Это довольно опасная тема. Как бы у тебя не появились неприятности. - Опасная? Я не понимаю, Учитель. - Но это так…Только мои фантазии. Но, как говорится, береженого Бог бережет. Вот давай предположим. Ты стоишь на правильном пути. Наступает момент, когда ты выходишь на прикладное исследование. Теперь, представь, какое оружие оказывается в твоих руках. - О чем это вы? – спросила Мари. – Я не понимаю: философия и оружие. Философ всегда мне представлялся самым мирным человеком. Какую опасность могут представлять философские идеи? - Тебе приходилось слышать про зомби? - Да доводилось слышать эти бредни. - А вот Иоганн доказывает, что это никакие не бредни, что всё это осуществимо. Он подводит под это научную основу. Но зомби – это семечки. Хотя тоже довольно серьезно. Тут возможно вести речь и о массовом программировании сознания людей. Понимаешь, что это значит? Группа специалистов может вызвать массовую панику или истерику, или бросить массы людей на добровольное самоубийство, или сделать всех солдат безумно храбрыми…Ведь это же власть над обществом, над миром. - Ты серьезно, Карл? Или шутишь? - Не волнуйся, Мари! Я просто фантазирую. Может быть, Тух и прав, что все это бредни, полнейшая ерунда. И мне кажется, что это даже было бы лучше. Нет же! Несомненно лучше! Иоганн! Я тебе настоятельно советую взять другую тему. Если хочешь, приказываю! - Ладно! – буркнул Иоганн. - Не обижайся, Иоганн! Нужно быть хитрее своих оппонентов. Прежде всего, для дела. Если ты возьмешь другую тему, то это еще не значит, что тебе нужно прекратить работу над прежней. Да ради Бога! Но занимайся ею тайно, неофициально. А бухнуть дубиной по голове всегда успеешь. Рано или поздно такой момент наступает. Но дубину надо еще приготовить. - Я всё понял,- улыбнулся Иоганн. – Вы совершенно правы. Иоганн ушел в свою комнату, пожелав спокойной ночи Учителю и Мари. По всему было видно, что в ближайшее время Мари не собиралась уходить. И потому он уже нисколько не сомневался, что она любовница Учителя и останется на ночь. Мари появлялась в их доме раз в неделю, реже – два. Грэта непременно на эти дни брала выходные, как будто она знала график посещения Мари. Поэтому две женщины никогда не встречались. «Интересно, замужем ли Мари? – подумал Иоганн. И почувствовал, что ему этого очень не хочется. – Но такая эффектная женщина вряд ли может быть одинокой. А может быть, она вдова?» Тут Иоганн поймал себя на том, что в последнее время он всё чаще думает о Мари. И порой мысли о ней приходили в не самое подходящее время. Это открытие смутило и рассердило его. Какое дело ему до ее отношений с Учителем. Они взрослые люди. И вновь перед его внутренним взором мелькнуло лицо Мари, ее гибкий стан, тонкие руки. И Иоганн не мог отогнать от себя эту картину… Подходил к концу учебный год. Первый его год в университете. Началась зачетная неделя. Как-то, когда Иоганн шел от гардероба к выходу, от стены отделились два молодых человека в строгих черных костюмах и остановили его. Один стоял впереди, другой за его спиной. Как будто прикрывал ему пути к возможному отступлению. Но Иоганн и не помышлял никуда убегать. - Извините! Можно с вами поговорить, господин Клюгер? Меньше всего они были похожи на хулиганов. Это и насторожило Иоганна. - Да пожалуйста! Но с кем имею честь? - Давайте пройдем к выходу! Дорога вперед была освобождена. - Давайте! Они вышли на парадное крыльцо. И незнакомец, кивнув в сторону кареты, сказал: - Прошу в карету! Не торчать же нам на улице! - Нет уж, господа! – усмехнулся Иоганн. – Слышал я про такие фокусы. Говорим здесь на крыльце. И, пожалуйста, скажите своему товарищу, чтобы не дышал мне в затылок. Если не желаете здесь разговаривать, тогда «до свидания». Мне некогда. - Хорошо! – согласился незнакомец. – Поговорим здесь! Он быстро сунул под нос Иоганну удостоверение. Но Иоганну этого вполне хватило, чтобы удостовериться, что он имеет дело с господами из КГБ. Тот, что разговаривал с ним, был полковником. - Мы вас не будем вызывать в свою контору. Давайте закурим и поболтаем, вроде как старые знакомые. Полковник широко улыбнулся. - Что ж давайте поболтаем! – согласился Иоганн. – Только я не курю. Есть у меня такая вредная привычка. - Дело в том, господин Клюгер, что нас весьма заинтересовало ваше выступление на конференции. Как вы догадываетесь, наши товарищи присутствуют на всех массовых мероприятиях. То, что вы говорили, неужели это возможно? - Что возможно? Поясните! - Ну… управлять людьми, влиять на их психику, сознание? - Людьми управляют уже тысячи лет и влияют на их психику. - Конечно. Но я имел в виду… - Я понимаю, что вы имеете в виду. Должен вас разочаровать. Это лишь умозрительное предположение. Если хотите, научная фантастика. К тому же ваш товарищ должен был рассказать и о выступлении господина Туха, который назвал мою работу полным бредом и абсурдом. - Да мне плевать, что говорил этот старый пердун. Я бы его на пушечный выстрел не подпускал к студентам. Господин Клюгер! Вы не могли бы прийти к нам и для некоторых наших товарищей поподробней рассказать о вашей работе. Поверьте, что ваш визит останется в полной тайне. - Это что? Приглашение? - Конечно,- ответил особист. - Тогда я не воспользуюсь им. Хотя благодарю вам за столь высокую честь, которую вы мне оказали. - А вот этого я вам не рекомендую! – прошипел полковник. - Ребята! Ловите лучше шпионов! Наш городок кишит ими. Не занимайтесь ерундой! Предоставьте это делать мне. - Ну, ты, сопляк, сильно-то не расслабляйся! – прошипел он ему вдогонку. Никто хватать за руки его не стал. - Да идите вы! – огрызнулся Иоганн. И на этот раз Учитель оказался прав. Действительно, темка-то опасная. Несомненно, он ступил на скользкую тропинку, на которой легко было сломать шею. До этой встречи Иоганну и в голову не могло прийти, что философия и государственная безопасность могут как-то пересекаться. Оказывается, могут. И вскоре ему еще раз напомнили, что пересекаются. И еще как! Из университета он шел через парк домой. Это даже был не парк, а кусочек соснового леса, оставленного в городе. Здесь даже прыгали белки. Здесь на тропинке и встретила его троица крепких парнишек. Такие спортсменчики с накаченными бицепсами. Запаха спиртного ни от кого из них не исходило. Да и блатная одежонка выглядела на них как-то неестественно. Всё пошло по простому банальному сюжету. - Дай закурить, зёма! Ах, ты не куришь? Нна! По зубам! Но били не очень сильно. В жизненно важные органы старались не попадать. А когда он упал, пинать ногами не стали. Никаких следов побоев на нем не осталось. Так аккуратненько помяли. «Как-то вяло они меня били!» - усмехнулся Иоганн, когда троица отправилась впрочь. Уходили они не спеша. Но перед тем, как уйти, один из них прошипел ему в ухо: - Ты нас не задирай! Понял? Делай то, что тебе говорят, и всё будет хоккей! 21 Иоганн понял, что ему предстоит длительная борьба, в которой он мог потерпеть поражение. И скорей всего потерпит поражение. Все дни он жил в постоянном напряжении, но ничего не происходило. Постепенно он успокоился и правильно сделал, хотя и не знал, что товарищи из компетентных органов поговорили с видными учеными, в том числе и из других университетов. Все, как сговорившись, оценили его работу, как полный бред, который не имеет никакой теоретической и практической значимости. Мальчишка! Что вы хотите? Копию его работы вместе с многочисленными отзывами сложили в одну папку, которую списали в архив. Таков был порядок. Наступило лето. Иоганн поехал домой. Никогда еще так долго он не отлучался из родного города. Год в жизни молодого человека – это целая эпоха. Он несколько разволновался, когда на горизонте показались знакомые очертания. Наконец-то он дома! В городе открылись новые магазины и лавки. А вот и уютный ресторанчик, который он непременно посетит. Всё это только за год! А если бы он отсутствовал десять лет, то вообще бы не узнал родного города. Казалось, что и жители изменились. Королевство переживало строительный бум. Богачи строили себе замки, коттеджи в модернистском или средневековом стилях. Те же, у которых средств было поменьше, строили себе большие дома, крытые металлочерепицей, и обносили дворы кирпичной стеной. Даже бедные горожане покупали краску и красили крыльцо или строили над ним навес, или оббивали двери дешевым китайским дерматином. Магазины, лавки, закусочные, всякого рода забегаловки росли, как грибы после дождя. Каждый стремился иметь свой, хотя бы малюсенький бизнес. На улицах и площадях было столько карет, что на оживленных перекрестках пришлось ставить регулировщиков, иначе бы все движение было парализовано и из одного конца города в другой было бы проще добраться пешком. Все были уверены, что заслуга в этом молодого энергичного правителя, сменившего на троне старого маразматика и алкаша, при котором королевство развалилось на куски и стремительно летело в пропасть. - О! майн гот! Вы только посмотрите, как вырос и возмужал наш сын! А каким он стал красавцем! С такими словами встретил его отец на пороге. «А он постарел,- с грустью подумал Иоганн. – Вокруг глаз появились новые морщины. Как-то ссутулился и седины добавилось. К тому же плохо выбрит, что раньше за ним вообще не замечалось. И выряжен в затрапез». Отец поколачивал его по спине, отстранял, желая получше его разглядеть, и опять прижимал к своей груди. В это время выскочила мать и, плача, стала целовать его мокрыми губами, для чего ему пришлось несколько подогнуть колени и в этой неудобной позе пробыть несколько минут. Если он закончил первый курс университета, то сестренка Нона первый класс гимназии и тоже сейчас была на каникулах. И теперь это была не беспечная вертушка, а серьезная девочка, что нисколько не мешало ей громче всех хлопать в ладоши и смеяться. За обедом на стол подавала пожилая женщина. - У нас новая прислуга? – спросил Иоганн, надеясь услышать, что Гретхен взяла временный отпуск. - Конечно! Конечно! Сынок! – сказала мать. – Ты знаешь, как повезло Гретхен? Просто фантастически! Ее взял в жены Пауль Гроссман, сын котлеточника. Пауль занялся у нас бизнесом, открыл филиал фирмы «Окно в новый век», а теперь они перебрались в столицу, и Пауль, говорят, сказочно разбогател. Как я рада за Гретхен! Она хорошая девушка! - Да! Да! – согласился Иоганн, пережевывая очередной кусок отбивной и не поднимая глаз. Ему стало жалко себя. После ужина он отправился погулять. Домашняя суматоха утомила его. Он добрался до пустыря, где еще не так-то давно проводил большую часть свободного времени. Он надеялся встретить здесь старых приятелей, но увидел незнакомых мальчишек, которые стояли возле черты, проведенной по земле, и раздувая щеки, громко посылали плевки вперед. После чего начинался крик: кто дальше плюнул. Иоганн рассмеялся. Неужели он так быстро повзрослел. Потом он дошел до Грязного Ручья, один взгляд на который отбил в нем всякую охоту освежиться, хотя в его водах копошилась целая гурьба ребятни. Они с веселыми криками плюхались в мутной луже, где самому мелкому из них вода едва доходила до подбородка. Даже девчонки в новомодных узких купальниках с визгами плескались у самого берега. - Хо! Хо! Кого я вижу! Уже возле самого дома он нос носом столкнулся с Клаусом. Они крепко хлопнули друг друга по рукам и обнялись, радостно повизгивая. - Это дело надо вспрыснуть. Ты не против, Иоганн? Иоганн согласно хрюкнул. И тут же сказал: - Однако время-то уже позднее. И все лавки, и магазины, наверно, закрыты. - Корифан! Блага цивилизации докатились и до нашего медвежьего уголка. Наконец-то прогресс нашел и нас. Я не буду звать тебя в развлекательный центр, который открыт до самого утра, и где яблоку буквально упасть негде. Увы! Я не богат финансами да и твой карман не хочу опустошать, который, конечно, не трещит от монет. А вот несколько бутылок пива, которые можно купить в магазине круглосуточной продажи, мы с тобой опустошим, если у тебя, конечно, нет аллергии на пиво. - Ого! – искренно восхитился Иоганн. – Вот так и уезжай надолго! Потом не узнаешь родного города. Подумаешь, что попал в незнакомое место или тебе всё это снится. 22 Домашняя неторопливая размеренная жизнь вскоре прискучила Иоганну. Изо дня в день одно и то же. Трижды он встречался и бражничал со старыми приятелями, но и на попойках ему было скучно. Он часто отключался и думал о своем. К тому же походы в злачные места требовали средств, с которыми у Иоганна было крайне трудно, а к отцу ему обращаться не хотелось, хотя, может быть, он и не отказал ему. Как еще он догадался взять из Штаттсбурга несколько книг, за чтением и конспектированием которым он и проводил большую часть времени. Причем это были самые приятные для него часы. - Хотя бы на каникулах отдыхал! – попеняла ему мать, когда он сидел за столом, уперев взгляд в раскрытую страницу книги. Рядом лежала толстая тетрадь, исписанная его мелким почерком. Наверно, мелкий почерк свойственен всем скрягам. - Ты бы только посмотрел, какие у нас на вечерах прогуливаются прелестные девушки! – продолжала мать. Иоганн чуть-чуть улыбнулся. Прелестные девушки не прельщали его. Он был уверен, что открыл суть женской природы. Он ложился и просыпался с мыслью о Мари. И самым приятным для него занятием стало лежать часами с закрытыми глазами и представлять во всех деталях облик Мари и слушать ее голос. А как-то ему пришла в голову мысль записать свод жизненных правил, которым бы он неукоснительно следовал. Ему казалось, что он живет бездарно, неправильно, и в результате время, отпущенное ему свыше, протекает, как песок сквозь пальцы. А ведь назад ничего не вернешь. Под первым пунктом он записал: «1. Не думай о людях зло. Это свойство злых натур. И кто ты такой, чтобы судить других людей. Это дано лишь Богу. Неужели ты считаешь себя равным Богу? И к тому же, разве ты уж такой нравственный эталон, по которому можно сравнивать других людей и ранжировать их согласно нравственному совершенству? У тебя тоже масса недостатков. И о тебе судят зло и говорят гадости. Если их все выслушать, то получится, что хуже тебя не было человека на свете. Поэтому не уподобляйся этим злым и глупым людям. Нужно прощать людям их недостатки. Если ты себя считаешь умным человеком, то должен понимать, что добро сильнее зла. Чем больше злишься, тем сильнее попадаешь во власть зла. 2. Не рассказывай о себе. Не считай, что ты центр мироздания, о котором люди хотят знать даже мельчайшие подробности. Большинство людей интересуются только собой. Ты думаешь, что люди сгорают от нетерпения, желая узнать то, о чем ты думаешь, что ты чувствуешь, какой сон тебе приснился, что ты услышал и что ты кому-то сказал. Относиться к себе нужно со здравой долей иронии. Вот когда ты с иронией рассказываешь о себе, то тем самым располагаешь к себе других людей, ибо людям так не нравится самохвастовство в других. Поэтому избегай похвальбы, как смертного греха. 3. Контролируй себя. Подавляй вспышки гневливости. Тихий голос услышат лучше, чем громкий визг, если за ним сила и уверенность. Кричат же от бессилия. 4. На оскорбления в свой адрес не обижайся! Большинство людей в других стараются прежде всего увидеть отрицательные качества, зачастую вымышленные или преувеличенные. После чего они определяют свое отношение к другим людям. Понятно, что чаще всего негативное. Поэтому мы наблюдаем, что даже самый добродетельный человек от толпы ничего, кроме презрительных кличек и характеристик не получает. Что тут говорить о нас смертных? Если даже прокуратору толпа кричала: «Распни его!» И Христа распяли… 5. Скука – это внутреннее состояние, а не внешнее. Многие не могут без шумных компаний, без болтовни, потому что им скучно с самими собой, они боятся остаться наедине. Это внешние люди, одиночество для них непереносимо, они воспринимают его почти как физическую боль. Но именно в одиночестве рождаются великие идеи, замыслы, произведения. Одиночество делало людей мыслителями, творцами, правителями. А шум, постоянное пребывание в толпе превращает нас в обывателей, серых мышей, заурядных личностей. 6. Не разбрасывайся. Если нужно забить гвоздь, то нужно бить молотком по его шляпке, пока мы не загоним гвоздь в стену. Сосредотачивайся на одном, не отвлекайся, не хватайся за несколько дел, тогда уж точно ничего не сделаешь. Сосредоточенность, полная отдача – путь к успеху в любом деле. Всё внимание на что-то одно! 7. Мы крайне невнимательны. Слушаем в вполуха, смотрим в полглаза, думаем, не думая, делаем, спустя рукава. Тренируй внимание, заставляй себя быть внимательным, держи самую высокую планку внимания. Не отвлекайся на постороннее! 8. Копи наблюдения, мысли, впечатления, ощущения, как копят марки, значки, предметы антиквариата. Часто бывает так, что то, что сейчас кажется нам малозначительным, в будущем выдвинется на первый план. Нельзя всегда знать, что сейчас важно, а что нет». 9. Не стремись быть, как все, особенно в их пороках. В компании, где все сквернословят, человек, говорящий на правильном литературном языке, вызывает большее уважение, чем тот, кто стремится подстраиваться под матерящихся. Не бойся высказать мнение, отличное от общего. Конечно, нужно обосновать его. Если все охвачены единодушием, значит, здесь что-то не так. Это должно сразу вызывать в тебе тревогу. Найди это «не так». 10. Весьма вероятно наступление невероятного (Агарон). Допускай возможность самого невозможного. 23 Иоганн уехал, не дождавшись окончания каникул. Своим он сказал, что ему нужно лучше подготовиться к началу семестра, что ему осталось много незавершенных дел. Уезжая, он с иронией подумал о том, что неправы те, кто утверждают, что чем дольше разлука с близкими, тем горячее будет встреча с ними, тем больше жаждешь увидеть их. Выходило, что это не так. Когда вы с близким человеком расстаетесь на день, вы с нетерпением ожидаете вечера, когда вновь встретитесь с ним. Потом, видно, существует какая-то временная граница, рубеж: вы близкие люди, но вам не суждено быть рядом. И вы смиряетесь с этим. И в конце концов привыкаете к этому положению. Нельзя же жить с постоянным ощущением того, что возле тебя кого-то нет! И наступает момент, когда вы уже не чувствуете себя плохо от того, что рядом с вами нет близких людей. Конечно же, вы помните о них. Чувства ваши тускнеют. Вы радуетесь предстоящей встречи с близкими людьми, но во многом это радость от того, что полагается радоваться, что считается неприличным, если вы не рады встретиться с близкими после разлуки. И вы, действительно, радуетесь. Но на самом деле, ваши пути уже разошлись, у вас своя жизнь, а ваши близкие – это люди из другого мира. «Разумеется, я всегда буду любить своих родных,- думал Иоганн, трясясь в карете. – Но все же близкими для меня станут другие люди. И, кажется, это со мной уже происходит. Я больше думаю о них, чем о своих родственниках. Он представлял, как встретится с Мари, с Учителем, своими университетскими товарищами, и осознавал, что расставание с семьей он перенес гораздо легче, чем год назад, когда ему казалось, что от него отрезали часть его существа. Недалеко от Штаттбурга их экипаж остановил конный разъезд жандармерии. У них проверили документы. Почему-то особенно долго рассматривали паспорт и студенческий билет Иоганна. Он поймал на себе косые взгляды своих спутников. После чего им приказали открыть багаж. Ну, это уж был слишком. Раздался ропот. Пышноусый капрал так рявкнул, что все тут же притихли и торопливо стали доставать свои вещи. Опять, как и к документам, к багажу Иоганна проявили особое внимание. Перетрясли всё. Ощупали карманы запасных подштанников. Постучали по дну чемодана. - Что же всё-таки случилось, господа? – не выдержал Иоганн, когда перед смущенными дамами стали трясти его трусы. - Ничего-с! Можете ехать дальше. Скоро всё сами узнаете! - Может быть, они приняли вас за Ринальдо Ринальдини? – спросила у Иоганна дама предпенсионного возраста, находившая Иоганна вполне симпатичным юношей. Иоганн кивнул, улыбнувшись, хотя ни сном ни духом не ведал, кто это такой. «Наверно, мошенник высочайшего пошиба», - решил он и, совершенно успокоившись, попытался заснуть. В последней харчевне на их пути в Штаттбург, где останавливались все проезжающие, они узнали, что в столице произошли беспорядки. Были демонстрации, столкновения с полицией и даже раненые с обеих сторон. - Клянусь вот этой кружкой пива, что я вам наливаю, что это не просто бунт, а начало революции,- сказал хозяин Иоганну. – Ой, что-то будет! - Да какой еще революции? – недоумевал Иоганн. Когда он выезжал из Думпкопфштадта, ни о чем подобном не было и слышно. - На данный момент буржуазно-демократической. А потом, кто его знает… Услышал Иоганн за спиной и повернулся. Это сказал его сосед по экипажу, худой мужчина зрелого возраста. Рядом на стуле лежала его темная шляпа с широкими полями. Такие шляпы носили нигилисты. - Присаживайтесь за мой столик! – пригласил он Иоганна. – Не буду представляться. Ни вам, ни мне это совершенно неинтересно. Сейчас мы покушаем, доедем до города и расстанемся, и, может быть, более никогда не встретимся. К чему же тогда эти ненужные буржуазные церемонии. Если даже я и назову вам свое имя, вы тут же его забудете. - Мне показалось, что вы не любите состоятельные классы,- сказал Иоганн. – У вас такая брезгливость на лице. Но если судить по вашему костюму, то никак не скажешь, что вы из пролетариев. Я уверен, что вы его заказывали у портного, а не купили в магазине готового платья. - Вы, молодой человек, правы и в том, и в другом,- ответил незнакомец, торопливо жуя котлету и гарнир из мучных ракушек, щедро политых маслом. Видно, он изрядно проголодался. – Я вам скажу так: буржуа – это обреченный класс, не имеющий никакой исторической перспективы. Дни его сочтены. - Я уже не раз слышал подобные речи. - Ну, что же… Ничего не обычного в этом нет. Сейчас об этом говорят на каждом углу. Это даже стало модно. - Ну, хорошо! Только мне непонятно, почему же революция будет буржуазно-демократической? Она утвердит демократические порядки. Но буржуазное-то государство сохранится. Я правильно рассуждаю? Хорошо, что я не занимаюсь политикой. Мне кажется, что на девяносто девять процентов это сплошь демагогия. И какой куриный язык! - Ну, знаете! - Только не обижайтесь, милостивый государь. Наверно, я не прав. Но что же всё-таки происходит в столице? У вас есть какие-нибудь свежие новости? - Что происходит в столице? Пунцовая революция. Вот что там происходит. - Объясните, пожалуйста! Я совершенно ничего не понял. - По примеру наших зарубежных товарищей и при их помощи, разумеется, наша молодежь и трудящиеся массы вышли на площадя, чтобы задать перцу толстосумам (Иоганну стоило немало труда, чтобы сдержаться и не поправить его). Лозунги революции «Да здравствует демократическая республика!», «Долой самодержавие!» - А что же власти? - Что… что… Как обычно! Что могут сделать эти безмозглые тупицы? Они же думают задним местом, а не головой. Все надежды они питают только на силу. На вооруженную силу. Но… Незнакомец наклонился к Иоганну, придерживая одной рукой длинную прядь волос, и быстро зашептал: - Уверяю вас, революция победит, потому что сейчас у нее есть вождь. И какой! - Вот даже как! - А вы разве не слышали? - Нет! И кто же этот мессия? Пророк Моисей? - Не смейтесь, молодой человек! Это действительно мессия! Действительно пророк! Я даже скажу вам так, это больше, чем филистерский божок, которому поклоняются уже столько веков. Это конгениальная личность! - Но кто же он? - Кстати, он выпускник университета этого города. Вы непременно должны были слышать о нем. - Как? Неужели Карл? – догадался Иоганн. – Вот это фокус! - А кто же еще? Разве вы об этом не знали? Это непростительно! Ай-я-я-я-яй! Молодой человек! 24 - Ну, слава Богу! – проговорил полковник Слепцов. – Наконец-то! Дело закрываем и передаем в суд. С доказательной базой всё нормально, Скворцов? - Так точно! Признание убийцы, показания свидетелей, данные экспертизы.. Хотя… - Что хотя? - Странное какое-то дело, товарищ полковник. - Что же тут странного? - Ну, посудите сами, корыстных-то мотивов никаких. Ведь ничего же не взял. Личной мести тоже… - Ну, состояние аффекта… Эта… как ее?... Мария Миронова стала любовницей Филиппова. Профессор, вероятно, догадывался. Вспыхнула ссора. Ну, и ударил его ножом. - Да так оно так… Только не производит этот Иван Николаевич Филиппов впечатление убийцы. Уравновешенный, спокойный рассудительный. Одним словом, философ. В НИИ о нем отзываются, как о лучшем специалисте. Сплошь отличные характеристики. В приватных беседах его коллеги говорят, что он гений и что переплюнул своего Учителя. - И что? - А то, что я думаю, что Чесноков тоже прекрасно понимал это. Ученик превзошел Учителя, его, ученого с мировым именем. Ну, и взыграла ревность. В последнее время отношения между ними испортились. Я думаю, что Чесноков стал всячески тормозить своего бывшего Ученика, не давать ему ходу. А возможностей у него таких предостаточно. В общем, перекрыл ему кислород. Вот справочка из НИИ… За последний год у Филиппова ни одной публикации. А эти ученые ребята говорят, что у них это главный критерий значимости. - Ну и что с того… Разве из-за этого убивают? - Не скажите, товарищ полковник! Это для нас с вами кажется чепухой. А для них, ученых, для Филиппова это смысл жизни. И теперь его лишали этого смысла. А знаете, помните соседа Чеснокова? Старичка такого? - Ну, и что? - А вот он дал мне любопытный романчик. «Почитайте, почитайте, говорит. Это я у Петра Ильича взял для чтения. Может быть, он что-то подскажет для вашего следствия». Ну, начал я читать. Сначала вроде галиматья какая-то! Да я и не любитель чтения, признаюсь. Уж было забросил. А потом чего-то стало стыдно перед старичком. Ну, и снова взялся за чтение. Там вроде в Германии всё происходит, в каком-то прошлом веке. Ну, и тоже Ученик и Учитель. И тоже этим делом философией занимаются. Так вот, в конце концов, Ученик зарезал своего Учителя. - Любопытно! Что ж получается, что Филиппов прочитал эту книжку и решил повторить опыт ее героя? - Выходит что так, товарищ полковник. - И ты намерен эту книжку тоже предоставить в суд, как улику? - Ну… - Не нукай! Не запряг еще! Ты что же хочешь нас всех дураками выставить? Да любой адвокат только из-за твоей дурацкой книжки всё дело рассыплет. И будем мы выглядеть полными идиотами, в дерьме по самую макушку… В общем так, Скворцов! Дело яснее ясного. И не надо мудрить! Филиппов убил Чеснокова в состоянии аффекта из-за любовницы. Сам, знаешь, как это парню здорово поможет, когда будут выносить приговор. Плюс положительные характеристики. Считай, что повезло твоему Филиппову! Всё! Свободен! Сдавай это дело! И займись вот этим! Полковник пододвинул тоненькую папку. - Запутанное дельце! Да ты у нас опытный спец по запутанным делам. Раскроешь, считай, что звездочка на погонах добавится! - Слушаюсь, товарищ полковник! Филиппов вышел. И направляясь в свой кабинет, подумал: «А может, полковник и прав! Эта Мария, действительно, эффектная женщина! Из-за такой запросто потеряешь голову!» 25 Иоганн явился в полицию с повинной. Убийство профессора потрясло весь городок. Да что там городок! Сам министр юстиции королевства держал это дело под контролем. Поскольку несколько лет назад королевским указом была отменена смертная казнь, Иоганна приговорили к пожизненному заключению. Из университетской библиотеки изъяли все его работы. Может быть, они хранятся в архивах спецслужбы. И когда-нибудь их всё-таки прочитают. Тогда уж будет ясно, действительно ли, Ученик превзошел своего Учителя или же все это лишь наветы врагов профессора, имя которого до сих пор можно найти в учебниках философии. КОНЕЦ
Share:
     

Comments (2)

Wallacewrows

07.02.2019 05:33
You are so interesting! I do not suppose I've truly read through anything like that before. So wonderful to discover someone with unique thoughts on this subject. Really.. thanks for starting this up. This site is something that is required on the internet, someone with a little originality!

Wallacewrows

09.02.2019 12:16
Hi there, yes this post is actually fastidious and I have learned lot of things from it concerning blogging. thanks.
Leave a comment:
Captcha
Add writing