Можно ли заставить человека быть счастливым?

Поэтому за литературным лекторием «4тения» я наблюдаю с особым интересом. У него уже появляется собственная интонация, свой характер и, что особенно приятно, узнаваемая форма. Здесь литература не заканчивается на тексте выступления. Она начинается еще до того, как лектор произнесет первое слово.

На этот раз тема встречи была связана с утопией и антиутопией, и организаторы превратили само пространство лектория в маленькую антиутопическую реальность.

На столе нас встречало предупреждение: «Согласно установленному правилу №12 чтение дозволено только в рамках разрешенного списка». Рядом лежало «Архивное дело №43», а каждому из четырех лекторов составили собственное «досье». В нем – кодовое обозначение, уровень угрозы, «обвинения» и особые приметы. Изучение современной прозы, поиск скрытых смыслов, создание собственных текстов, слишком хорошее знание литературы – все это в этой придуманной системе неожиданно превращалось почти в преступление.

Особенно мне понравилось общее «Дело №4ТЕНИЯ» с грифом «Особо секретно». Объект расследования – «группа из четырех преподавателей, систематически замеченных в незаконном обсуждении литературы».

В числе установленных нарушений: «Читают запрещенные тексты. Ищут в них скрытые смыслы. Вспоминают мифы. Обращаются к прошлому. Пишут собственные тексты. И, что особенно опасно, заставляют других думать самостоятельно».

А в конце – почти готовый девиз всего лектория:

«Если они продолжат, литература снова станет опасной». И, пожалуй, именно эта фраза лучше всего передает то, чем мне нравятся «4тения».

Потому что хорошая литературная среда и должна быть немного «опасной» – в хорошем смысле слова. Она не оставляет читателя с готовым ответом. Она заставляет сомневаться в привычных трактовках, возвращаться к давно прочитанным книгам, спорить с лектором, спорить с автором и иногда – с самим собой.

Особенно радует, что такое пространство появилось именно в Астане. Город давно нуждается не только в книжных презентациях и официальных культурных мероприятиях, но и в небольших интеллектуальных сообществах, куда хочется приходить не из-за статуса события, а ради самого разговора. Где филология перестает казаться чем-то исключительно академическим, а Платон, Замятин, Брэдбери или Исигуро оказываются поводом поговорить о сегодняшнем человеке – его свободе, памяти, страхах и представлении о счастье.

И в этот раз сама форма встречи удивительно точно совпала с ее содержанием. Мы еще даже не начали говорить об антиутопии, а уже оказались внутри нее. Только, к счастью, в этой версии «государства» главным нарушением было чтение. А самым опасным поступком – думать самостоятельно.

Есть книги, которые мы читаем ради сюжета. Есть книги, после которых спорим с автором. А есть тексты, которые неожиданно заставляют посмотреть на вполне современные вещи – свободу, равенство, счастье, право выбора – через историю человеческих мечтаний и заблуждений.

Мы привыкли воспринимать антиутопию как литературу о мрачном будущем: тотальном контроле, обезличенном обществе, мире, в котором человек постепенно превращается в функцию. Но, слушая лекторов, я поймала себя на мысли: антиутопия ведь начинается гораздо раньше самого жанра. Она начинается там, где человек впервые пытается представить идеальное общество.

Что нужно человеку для счастья? Земля, на которой нет войны? Место, где все сыты? Государство, в котором все равны? Мир без частной собственности? Общество без тревоги выбора? И самое интересное – ответы на эти вопросы в разные эпохи удивительно точно отражают страхи самого времени.

Если люди боялись голода – их идеальная страна была страной изобилия. Если страдали от войн – мечтали о земле покоя. Если ощущали социальное неравенство – создавали пространство, где нет господ и подчиненных. Но XX век поставил перед человечеством уже другой вопрос: что происходит, когда мечту об идеальном обществе пытаются воплотить буквально? От фольклорного Беловодья и казахского Жеруйыка разговор постепенно привел нас к Платону, Томасу Мору, а затем – к Евгению Замятину и его роману «Мы».

Где находится идеальная земля?

Первую часть встречи провела Динара Ермековна Толбаева. Ее рассказ был посвящен тому, как в разных культурах складывалось представление об утопическом пространстве. Одним из таких пространств в русской народной традиции стало Беловодье. Как отметила лектор, люди переносили в воображаемую страну именно то, чего им не хватало в действительности. Если их беспокоило социальное устройство, в Беловодье этого устройства уже не существовало: там не было помещиков, все считались равными.

При этом Беловодье часто представлялось островом. И это тоже не случайность. Остров отделен от большой земли, а значит, словно защищен от внешнего мира. На нем легче представить небольшое государство, живущее по собственным законам. Возможно, поэтому образ острова так часто возникает в человеческих мечтах об идеальном пространстве. Даже сегодня, когда хочется скрыться от шума, проблем и бесконечной повседневности, мы иногда думаем именно об острове – месте, куда можно убежать.

Интересно, что у легендарного Беловодья существовала и вполне конкретная географическая привязка. В XVIII веке поиски этой земли связывали с территориями по Бухтарме, правому притоку Иртыша, недалеко от Алтая, то есть в том числе с территорией современного Казахстана.

К концу XIX – началу XX века вера в существование реального Беловодья постепенно исчезала. Люди уже понимали, что такой страны на карте нет. Но сама идея осталась жить в фольклоре и сказках: где-то обязательно существует прекрасная земля, до которой просто нужно суметь добраться.

К легендам о Беловодье примыкает и легенда о граде Китеже – таинственном городе, который открывается далеко не каждому. Для одних людей его ворота распахнутся, для других город останется невидимым, словно уйдя под землю или под воду. В этом образе действительно можно увидеть что-то общее с легендой об Атлантиде.

Но если обратиться к казахской традиции, то мы обнаружим собственный, очень узнаваемый образ земли мечты. Это Жерұйық. В казахской культуре тема идеальной земли неразрывно связана с именем Асана Қайғы. События, легшие в основу преданий о нем, относятся к XV веку. Асан Қайғы был исторической личностью, приближенным к Керею и Жанибеку. Как напомнила Динара Ермековна, он выступал против отделения от Ногайской Орды и считал, что подобный шаг не принесет желаемого покоя. Сохранились стихотворные фрагменты, в которых чувствуется его сожаление об этом решении.

Но постепенно исторический человек превращается в героя легенды. Асан Қайғы садится на свою знаменитую Желмаю и отправляется искать Жерұйық. И здесь особенно интересно то, как он оценивает разные земли. Путешествуя по регионам казахской степи, Асан Қайғы словно примеряет каждое место к своему представлению об идеальной жизни: где-то слишком сухо, где-то земля недостаточно благоприятна для человека, где-то существуют другие недостатки. До сих пор существуют предания, связанные с его оценкой разных регионов, и жители некоторых мест даже шутливо «обижаются» на Асана Қайғы: почему именно об их земле он сказал, что она не подходит для жизни?

Но в этих легендах важнее другое – каким он видел настоящий Жерұйық. Динара Ермековна обратила внимание на особенно красивый фольклорный образ: это земля, где жаворонки могут свить гнездо на спинах овец. Удивительная метафора. Чтобы птица не боялась устроить гнездо на спине животного, мир вокруг должен быть настолько спокойным, что ничто не нарушит ее покоя.

Легенда об Асане Қайғы долгое время существовала именно в устной форме. И, возможно, благодаря таким ярким образам она передавалась из поколения в поколение, сохраняя свою поэтическую силу. Для казахской утопической легенды главным было не столько отсутствие господ и социального неравенства, сколько представление о земле, где человеку сытно, привольно и мирно. И это закономерно. Эпоха, с которой связаны предания об Асане Қайғы, была временем борьбы за земли и пастбища, внутренних столкновений и постоянного политического разделения. Поэтому он искал для своего народа пространство покоя – землю, где птицы не боятся человека и где ничто не нарушает размеренную жизнь. Любопытно и то, что существуют не только казахские, но и ногайские легенды об Асане Қайғы. Они отличаются в деталях, однако сам образ странствующего мудреца сохраняется. Особенно красивы версии, в которых Асан Қайғы все-таки находит Жерұйық. По одной из легенд, он остается там и живет до сих пор, не старея. Наверное, идеальная земля и должна существовать именно так – вне обычного человеческого времени.

Куканья: рай, в котором всегда сыты

Но человеческие мечты об идеальной жизни в разных культурах выглядели по-разному. В Средневековой Европе существовала легенда о стране Куканье. Этот сюжет получил известное художественное воплощение в картине Питера Брейгеля Старшего «Страна лентяев». Название Куканьи связывают с кухней, и это многое объясняет. Средневековая Европа постоянно сталкивалась с угрозой голода. Поэтому в воображаемой стране самым большим чудом оказывается не богатство и не власть, а еда. На картине Брейгеля представители трех сословий – воин, крестьянин и ученый или клирик – лежат на земле, а пища буквально сама приходит к человеку.

В преданиях о Куканье можно встретить совсем фантастические детали: например, уже приготовленного поросенка, который бегает с воткнутым в него ножом, чтобы каждый желающий мог просто отрезать себе кусочек. С точки зрения современного человека образ одновременно смешной и странный. Но для человека, который регулярно видел голод, такая страна действительно могла казаться раем. Отсюда становится понятнее и европейская сказочная традиция. 

Вспомним хотя бы «Гензель и Гретель» и пряничный домик. Дом, который можно съесть, – не просто фантазия детского воображения. За ним стоит исторический страх голода. Человек мечтает прежде всего о том, чего ему сильнее всего не хватает. Поэтому европейская народная утопия оказывается прежде всего сытой.

Платон и первая попытка построить идеальное государство

Следующим важным этапом разговора стала Древняя Греция и Платон. Еще в IV веке до нашей эры, задолго до классической европейской утопии, Платон в «Государстве» рассуждает о том, каким должно быть идеальное общество. Во главе такого государства, по его мысли, должен стоять мудрый и достойный правитель. Само общество разделено на определенные группы. Есть те, кто управляет государством, есть специалисты – например, учителя или врачи и есть ремесленники.

При этом человек практически не может свободно перемещаться между этими группами. Если он принадлежит к определенному сословию, именно эту функцию и должен выполнять. Здесь уже появляются черты, которые спустя века станут знакомыми читателю антиутопии: жесткая организация общества, распределение функций, подчинение личности общему устройству.

Но одна из самых спорных идей Платона связана с частной собственностью. Платон считал, что именно собственность порождает значительную часть конфликтов и войн. Поэтому в идеальном государстве, прежде всего для сословия стражей, личные интересы должны быть максимально подчинены общему благу; радикальным образом регламентировались также семья и воспитание детей.

Позже многие из этих идей так или иначе отзовутся в произведениях Томаса Мора, Томмазо Кампанеллы и других авторов утопий. В основе остается одна и та же мысль: чтобы общество не раздирали конфликты, людей необходимо сделать максимально равными. Но особенно интересен тот факт, что Платон не ограничился философскими рассуждениями. Он попытался приблизить собственную модель к реальности.

В Сиракузах на Сицилии правил Дионисий II. Слово «тиран» в античном контексте имело несколько иное значение, чем сегодня, и могло обозначать единоличного правителя. Платон отправился к нему со своими философскими идеями, надеясь повлиять на устройство государства. Если немного упростить эту историю, замысел выглядел почти идеально: у одного человека есть государство, у другого – философская концепция того, каким государство должно быть. Почему бы не соединить одно с другим? Однако действительность оказалась значительно сложнее философской конструкции. Отношения Платона с сиракузскими правителями закончились конфликтами, а одна из традиций связывает его пребывание на Сицилии даже с продажей в рабство, после чего философа выкупили. Несмотря на неудачи, Платон возвращался к идее государства, которым управляет философский разум. Возможно, уже сама эта история подсказывает одну из главных проблем всякой утопии: между совершенной моделью общества и живым человеком всегда остается пространство, которое невозможно просчитать.

Томас Мор: от мечты к проекту

Томас Мор во многом продолжает диалог с Платоном. И именно с его «Утопией», опубликованной в 1516 году, само слово получает то значение, которое мы используем до сих пор.

Классическая утопия обычно строится из двух важных частей. Первая – критика существующего общества. Вторая – проект того, каким общество могло бы стать. Именно поэтому, как отметила Динара Ермековна, утопию трудно воспринимать исключительно как художественную литературу.

«Для меня это план, которому нужно следовать», – сказала она. В этом действительно есть принципиальная разница между фольклорной и философской утопией. Фольклор говорит: где-то существует прекрасная земля. Можно закрыть глаза и представить, что однажды туда попадешь. Он не обязательно требует немедленно перестроить существующее общество. А философская утопия уже задается другим вопросом: каким образом сделать идеальное устройство реальным? И именно здесь проходит дорога к антиутопии XX века.

Почему антиутопия стала жанром XX века?

XX век получил возможность увидеть, как идеи переустройства мира перестают быть только книгами и превращаются в политические и социальные проекты. Разные идеологии предлагали создать нового человека, новое общество, новый порядок. Обещали равенство, единство и избавление от прежних противоречий. Антиутопия возникает как художественный ответ на опасность подобных абсолютных проектов.

Что произойдет, если ради всеобщего счастья у человека забрать индивидуальность? Что останется от личности, если каждый должен стать одинаковым? Можно ли сделать всех счастливыми по единой формуле?

«Мы не можем быть все равны в смысле полной одинаковости, потому что наше богатство в том, что мы абсолютно разные», – эта мысль стала своеобразным итогом первой части лекции. Даже картину Брейгеля «Страна лентяев» можно прочитать не только как изображение мечты, но и как ее ироническое опровержение. Да, человеку хочется страны, где все дается легко. Но что произойдет с человеком, которому больше ничего не нужно делать? Утопия постепенно сама обнаруживает внутри себя антиутопию.

Евгений Замятин: что происходит, когда счастье становится обязательным

Этот своеобразный «пинг-понг», как сказала следующий лектор Алина Геннадьевна Уайсбаева, естественно привел разговор к Евгению Замятину.

Роман «Мы» стал одним из первых и наиболее влиятельных антиутопических романов XX века и во многом задал направление дальнейшему развитию жанра.

Замятин обращается к тем же идеям, о которых на протяжении веков рассуждали авторы утопий: равенство, общее благо, коллективное устройство жизни. Только теперь перед нами мир, в котором подобные идеи доведены до предела.

В Едином Государстве коллективному принципу подчинена практически вся человеческая жизнь. Личное пространство сведено к минимуму, отношения регламентированы, деторождение также контролируется государством. Но Алина Геннадьевна предложила посмотреть на роман не только как на политическую антиутопию. В центре ее лекции оказались два вопроса: искусство в жизни человека и само понятие счастья. Что делает человека счастливым? И может ли искусство существовать без свободы?

Чтобы ответить на эти вопросы, лектор обратилась к двум понятиям – интертекстуальности и интермедиальности. Интертекст – это присутствие одного текста внутри другого. Мы читаем произведение и неожиданно замечаем цитату, намек, аллюзию, узнаваемый сюжет или образ из совершенно другой книги. Интермедиальность возникает тогда, когда художественный текст вступает во взаимодействие с другими видами искусства.

Классический пример – «Крейцерова соната» Льва Толстого, где уже само название отсылает нас к музыкальному произведению. Возможен и обратный процесс, когда литературный текст переходит в другой вид искусства – кино, сериал, театр или даже видеоигру. И роман «Мы» особенно интересен тем, насколько густо он наполнен культурными отсылками.

Адам и Ева наоборот

Одними из наиболее заметных в романе становятся библейские мотивы. Герой Д-503 записывает: «Мы помогли Богу окончательно одолеть дьявола… и мы снова простодушны и невинны, как Адам и Ева». Почему здесь возникают именно Адам и Ева? В библейской истории человек вкушает запретный плод и получает знание. За этим следует изгнание из рая.

В Едином Государстве происходит будто бы обратный процесс. Человека пытаются снова сделать «невинным», но уже через лишение знания, сомнения и самостоятельного мышления. Невинность становится искусственной. Человеку больше не нужно выбирать между добром и злом – система решила все за него.

Еще одна важная параллель связана с Пасхой и Евангелией. Для Д-503 государственные ритуалы фактически занимают место религиозных. Большой политический праздник сопоставляется с Пасхой, а постулаты Единого Государства приобретают почти евангельский статус. Происходит принципиальная подмена. Все духовное переводится в рациональную плоскость. Там, где раньше были душа, покаяние, прощение и вера, теперь находятся расчет, порядок, точность и математика. И это особенно важно для понимания самого Д-503. Он инженер. Ему близок мир формул, линий, конструкций и точных расчетов. Любой выход за пределы заранее установленной схемы вызывает у него тревогу.

Когда расписание поездов становится литературным шедевром

Но Единое Государство не уничтожает искусство полностью. И, возможно, именно это страшнее. Оно подчиняет искусство себе. Система не говорит человеку: «Ты вообще не можешь творить». Она говорит: «Ты можешь творить то, что нам нужно». Литература сохраняется, но полностью меняется ее назначение. У Д-503 одним из высших достижений древней литературы оказывается расписание железных дорог. Обычный утилитарный документ воспринимается как образец гармонии.

Не менее показательно отношение героя к музыке. В Едином Государстве существует собственная музыка – ритмичная, правильная, рассчитанная, монотонная. Ее красота основана на математической предсказуемости. Для Д-503 именно такой звук и является гармонией. Но однажды I-330 выходит в старинном платье, садится за рояль и начинает играть старую музыку.

И Д-503 испытывает почти физический дискомфорт. Живая музыка кажется ему хаотичной, чрезмерной, неприятной. Она нарушает тот порядок, к которому он привык. Музыка, в которую человек вкладывает чувство, оказывается для него почти таким же болезненным звуком, как скрежет ногтя по стеклу. Потому что настоящее искусство невозможно полностью просчитать.

Похожим образом Д-503 воспринимает и танец. Прямой сцены традиционного танца в романе практически нет, но сама идея пластики появляется в размышлениях героя о красоте. Он наблюдает за движением механизмов и сравнивает его с балетом. Почему это прекрасно? Потому что движение машин ритмично. Потому что оно рассчитано. И главное – потому что оно несвободно. Механизм не импровизирует. Он всегда делает то, что должен. Именно такой принцип красоты устраивает Единое Государство.

Особое место в разговоре об искусстве занимает R-13 – друг Д-503 и государственный поэт. Он отличается от главного героя темпераментом: более шумный, открытый, эмоциональный, словно чуть менее встроенный в идеально отлаженную систему. Даже его квартира вызывает у Д-503 удивление: R-13 немного изменяет привычное расположение вещей, вносит в стандартизированное пространство элемент собственной воли. Но свобода государственного поэта тоже имеет четкие пределы. Он может писать стихи. Он может быть творцом. Только его творчество должно выполнять государственный заказ. Поэзия прославляет Благодетеля и Единое Государство. Она объясняет правила поведения и гигиены. Она может обличать тех, кто пытается сопротивляться системе. Иными словами, искусство существует, но его функция заранее определена. Оно перестает задавать вопросы. Оно должно обслуживать готовые ответы.

Но и сам Д-503 с первых страниц оказывается связан с литературой. Он собирается создать произведение в честь Единого Государства – своеобразную математическую поэму. Государство обращается к гражданам:

«Всякий, кто чувствует себя в силах, обязан составлять трактаты, поэмы, манифесты, оды или иные сочинения о красоте и величии Единого Государства».

Д-503 принимает этот призыв. Однако уже в самом начале его записей появляется почти опасный для системы вопрос: а вдруг создаваемый им текст независимо от его собственной воли станет настоящей поэмой? Это очень важная деталь. Еще до встречи с I-330, еще до любви, которая станет катализатором его внутренних изменений, в нем уже существует зерно творца. Он начинает задавать вопросы. А творчество, возможно, именно с вопроса и начинается. Позже Д-503 с ужасом обнаруживает, что вместо стройной математической поэмы у него получается «какой-то фантастический авантюрный роман». И здесь особенно интересно наложение двух голосов – Д-503 и самого Замятина. Герой пишет книгу внутри книги. Он хочет создать произведение одного жанра, но в процессе текст выходит из-под его контроля и становится другим. Так же постепенно выходит из-под контроля системы и сам человек.

Может ли существовать искусство без свободы?

Эта тема неожиданно приводит и к очень современному вопросу. Можно ли считать творчеством то, что существует только внутри заранее заданных алгоритмов? Алина Геннадьевна провела параллель с искусственным интеллектом. Может ли искусственный интеллект быть творцом? Если ему заданы определенные границы, если он не переживает человеческий опыт, что происходит, когда мы просим его написать стихотворение о любви? Знает ли он, что такое любовь? И вообще – достаточно ли умения воспроизводить форму, чтобы назвать результат искусством? Этот вопрос выходит далеко за рамки романа Замятина. Сегодня он становится частью нашей собственной культурной реальности.

В тексте Замятина появляются и прямые упоминания классической литературы. В одном месте Д-503 вспоминает «кого-то из древних поэтов, кажется, Пушкина». Показательно, что имя Пушкина еще сохраняет статус собственного имени. Но далее возникают уже «всевозможные шекспировские и достоевские, или как их там». Имена великих писателей превращаются почти в нарицательные. Так язык героя показывает отношение системы к прошлой культуре.

Все индивидуальное, уникальное, связанное с конкретной личностью постепенно теряет значение. Шекспир и Достоевский становятся просто представителями странного старого мира, в котором люди слишком много чувствовали, мучились, сомневались и выбирали.

В этом месте возникает одна из самых сложных идей романа. Единое Государство действительно предлагает человеку определенную логику счастья. Выбор порождает тревогу. Когда перед нами несколько дорог, мы не знаем, какая из них правильная. Сделав неправильный выбор, мы страдаем.

Следовательно, рассуждает система, если убрать выбор, можно убрать и страдание. Свобода становится причиной несчастья. А несвобода – способом обрести покой. В этой искаженной, но по-своему последовательной логике и заключается одна из главных опасностей антиутопического мира Замятина. Потому что система не обязательно приходит к человеку со словами: «Мы хотим сделать тебя несвободным». Она может сказать: «Мы хотим избавить тебя от страдания».

Диагноз – душа

После встречи с I-330 Д-503 начинает меняться. С ним происходит то, чего практически не должно происходить с правильно устроенным жителем Единого Государства. Он начинает видеть сны. Он чувствует тревогу. Его рациональный мир постепенно разрушается.

Д-503 идет к врачу и получает почти фантастический диагноз: у него появилась душа. В антиутопическом мире душа становится болезнью. И именно эта «болезнь» больше не позволяет герою оставаться обычным винтиком огромной государственной машины. Чем сильнее он чувствует, тем труднее ему вернуться к прежнему порядку. В конце концов Д-503 проходит операцию по удалению фантазии. После нее он снова становится «нормальным». Снова смотрит на мир глазами Единого Государства. Снова оказывается частью системы. 

Но главный вопрос остается без ответа: стал ли он счастливее? Если ради избавления от боли человек лишается любви, памяти, воображения и способности сомневаться – можно ли считать это счастьем?

История самого Евгения Замятина придает этому вопросу дополнительное звучание. Роман «Мы» был опубликован за пределами Советского Союза: в 1924 году вышло его английское издание. Позднее, в конце 1920-х годов, вокруг писателя усилилось давление, его произведения практически перестали печатать.

Созданная им антиутопия оказалась слишком близка к болезненным вопросам собственного времени. В этом смысле судьба Замятина словно вступает в диалог с судьбой его героя. Д-503 теряет возможность свободно быть собой внутри выстроенной системы. Замятин сталкивается с ограничением собственной творческой свободы уже в реальной жизни. Только в реальности не существует операции, после которой художник может просто удалить воображение и спокойно встроиться обратно в систему. Да и было бы это спасением?

Кажется, в один текст эта встреча просто не помещается. Поэтому и я решила разделить разговор о «4тениях» на две части. Сегодня — Жерұйық, Платон, Томас Мор и Замятин. А в продолжении — Брэдбери, Исигуро, искусственный интеллект, память, любовь и тот самый вопрос, который весь вечер звучал по-разному. Можно ли сделать человека счастливым лишив его боли, выбора или даже самого себя? 

Продолжение следует…