- Я ненавижу этот закат! Такой яркий, красочный, сочный, точно спелый помидор. Вырвиглазный просто. Сколько я таких закатов видел, не сосчитать. Неужели нельзя чего-то нового? Что бы отражало суть времени? 

- Простите пожалуйста, но чего нового вы хотите? Это же закат, - отвечал волшебник в белом плаще , красном шарфе и зеленом колпаке, на конце которого висел золотой бубенчик.

- Я хочу острый ощущений, хочу чувствовать себя живым! А от вашего заката тянет зевать. Неужели нельзя придумать что-то пооригинальнее? Неповторимее? 

Волшебник погладил длинную седую бороду, задумавшись. 

- И вы этот закат неповторимым не назовете, значит? - спросил он как-то грустно и разочарованно.

- Нет. Простите, я стараюсь честно и без обиняков говорить. Но сами задумайтесь: каждый день над одной и той же планетой встает одно и то же Солнце, каждый день садится. И оттого и день, и ночь превращаются в череду скучных и бессмысленных действий, порядок которых никогда не меняется. И вся жизнь так проходит! А вы волшебник на секундочку! И ничего с этим не можете сделать!

- Но ведь я делаю и восход, и закат, и день и ночь между ними. Днем я делаю ясное небо, чистое и с такой голубизной, что его можно спутать с морем, а ночью - луну и звезды, которые поражают своей бесконечностью. И это только в понедельник! А во вторник, к примеру, пойдет дождь, и закат будет нежно проглядывать сквозь хмурые тучи, красить их в еле заметный розовый, а ночью опустится такая темень, что хоть глаз выколи, и свет из вашего окна превратит деревья в сказочных созданий, которые бродят за порогом. А в среду…

- Да-да-да, это все жутко интересно, но не ново! И небо, и грозовые облака. А сделайте чего-нибудь такого, чего не было. Совсем. Никогда. 

- И что же, вы тогда станете счастливым? 

- Невероятно счастливым! 

Волшебник воткнул в землю посох, обвязал вокруг него красный шарф, снял свой зеленый колпак и повесил сверху. Его белый плащ вдруг посерел, как будто его долго валяли в дорожной пыли, и стал походить на лохмотья. Волшебник сгорбился, сощурился и сказал:

- Всё же досмотрите, пожалуйста, этот закат. Я над ним очень старался. А потом и вправду произойдёт то, чего никогда не было. До свидания.

Он низко поклонился, схватился от боли за спину, и выпрямился лишь в половину роста. И так пошел прочь.

Закат горел над холмом. Маленькое облако, едва видневшееся на горизонте, переливалось то млечно-белым, то розовым, то темно-лиловым, пурпурным, фиолетовым. Наконец оно совсем растаяло, и крошечные облачка-перышки разлетелись по всему небосклону. Он потемнел, стал суровым и тусклым, и наконец день сменился ночью. 

“Тоже мне, старался”. 

Яркие огни города чертили силуэт холма. Они острыми пиками вонзались в небо, в редкие облака, отражались от них. Небо засвечивали сотни тысяч домов, фонарей, фар. Подходящего к городу накрывала волна страшного шума: стук колес по железной дороге, скрип дверей и оконных створок, рев моторов, визг тормозов, грохот миллионов ног по каменным тротуарам, гудки машин и вой сирен, голоса, голоса, голоса, со всех сторон, высокие, низкие, грубые, милые, почти щебечущие голоса. И шелест плащей, платьев, рукавов, купюр в бумажниках, звон ключей в карманах. И сколько пестрых цветов! Ведь и фонари все - желтые, белые, тусклые, светлые. И платья красные, зеленые, бежевые, пурпурные. И вывески, горящие синим и зеленым неоном. 

“Это все уже было. Мы снова пережевываем стилистику шестидесятых-семидесятых. Мода повторяет себя. И само повторение тоже не оригинально! Вообще мы в эпохе мета-модерна, когда каждый образованный человек видит повторения, но все равно их делает. А ты обещал чего-то нового! И наврал!”

Но Волшебник не ответил, не появился в пестрой толпе. 

В клубах играли музыку. Из одной двери звучал джазовый оркестр, ревущие двадцатые годы, трубы и саксофоны, и морские волны из черных клавиш рояля, и несущийся куда-то бас под ритмы барабанов. Из другой пели старый рок, о потерянной любви плакали гитары, рвались струны, а певцы прыгали в толпу и целовались с молоденькими фанатками. Из третьей раздавалось техно, гулкие низкие басы заставляли трястись даже мостовую, и били в грудь, а в зале царил полумрак, пробиваемый зелеными лучами прожекторов. 

“Второй век используем одни и те же инструменты: бас, барабаны, что-то для гармонии вроде пианино или гитары, плюс вокал. Даже синтезаторам уже втрое больше лет, чем мне”.

Ночь продолжалась. На улицы повалили из клубов и баров старые бородатые байкеры, затянули песни ребята в рваных джинсах и с кожаными перчатками на руках, взмахивали волшебными палочками остроухие эльфы и ведьмочки в конусных шляпах. Но в той толпе Волшебника никто не встретил. 

“Субкультуры вымерли еще в начале двухтысячных. Тоже мне, жалкая пародия. И опять, старье! Где же ты? А? То, чего никогда не было?”

Толпы разошлись. Опустели улицы. Погас свет в окнах. Где-то барахлил фонарь, он мигал тусклым желтым светом. Звёзд по-прежнему не наблюдалось. Стало тихо. Только ветер порой шевелил кроны деревьев. Проходил час, другой. 

В пекарню за углом зашел человек, стал греть духовки и месить тесто. В переулках подметали дворники. Проехала мимо машина скорой помощи. 

Время все шло и шло, а восход не наступал. Редкие прохожие немного дрожали, из их ртов выплывали облачка пара. Стекла машин на обочинах покрылись инеем. И над ними висело чистое, тёмное, непроглядно тёмное небо. Тонкая корка льда образовалась на водосточных трубах. С них сначала капала вода, а потом застыла. 

По всему городу зазвенели будильники. Люди собирались на работу, ужасались холоду, искали теплые вещи. Выходили на улицу, и не морщились от солнца. Долго грели машины. Перепроверяли часы. Кто-то решил, что на телефоне сбилось время, и принялся дальше спать. Кто-то звонил своим родственникам на востоке, в надежде что у них то наступило утро.

Но утро не наступало. Нигде. Никогда.

Город запаниковал. Люди в страхе носились, не понимая, что делать. Нещадно жгли электричество, тратили горячую воду, и вскоре от перегрузки начались аварии на электростанциях. Город остался без света.

Начались грабежи и убийства. Внезапно выяснилось, что у очень многих в городе есть огнестрельное оружие, и только у них “мой дом - моя крепость”. У остальных же разбивали окна, врывались, вытаскивали все, что только могли. 

Жгли, чтобы согреться, сначала дрова, потом обои, затем уже мебель, наконец книги. Горела Джоан Роулинг, Стивен Кинг, Джордж Мартин, Оруэлл, Маркс, Библия. Порой горели даже люди. 

Да, это все тоже было не новое. Но многие видели такое в первый раз.

“Я просил не об этом! Что происходит! Почему нет восхода?! Почему?! Неужели… Неужели это я во всем виноват? Но как? Я только хотел волшебства. Просто волшебства! Фокуса! Чтобы я удивился, порадовался, почувствовал себя живым!”

Волшебник не отвечал. Никто бы не нашёл его в кольце пожаров, дыма, человеческого крика и смерти, в начавшихся снежных бурях. 

«Я… Я должен вернуться на холм. Наверняка он там. Да! Наверняка он там, и он все исправит! Нужно только найти его,» - он долго пробирался через перекрытые брошенными заглохнувшими машинами улицы, через пожарища, через толпы бандитов, через груды невывезенного мусора, не растаявшие сугробы. А подходя к холму, пришлось перелезать через вставшие навсегда составы пассажирских поездов. 

Но вот, наконец, вершина! 

Волшебника на ней не оказалось. Только стоял воткнутый в землю шест, на нем, как знамя, развивался красный шарф, и висел зеленый колпак. А с холма виднелись столбы дыма, вонзающиеся в темное небо, и огни пожара, и охваченный предсмертной агонией город. 

- Где же ты?! Где ты! Я не об этом просил! Пожалуйста, вернись, исправь все! 

Тишина.

Только громче выл ветер, и заносил всё снегом. Постепенно потухли пожары, долго тянулся к небу дым, но уже полупрозрачный и невидимый в страшной темноте. 

И вдруг в небе зажглись звезды. Тысячи маленьких точек по всему небосклону, как дождевые капли, готовые сорваться вниз. И белая пелена Млечного Пути, который висел над Землёй, да все не сменялся Солнцем. И посреди этого черный круг - Луна, которая не светилась, и никогда больше не будет светится. 

Падал снег. Падали звезды. 

- Что я наделал? И главное, зачем? Ну да, нет ничего нового в закате, но я же не хотел, чтобы вся жизнь кончалась. Какая бы она не была!

Дурак на Холме сел рядом с посохом, обхватил его двумя руками, и горько заплакал. Его слезы превращались в льдинки и беззвучно утопали в снегу. Снег дошел Дураку до груди, до плеч, и, наконец, до самой макушки. 

А потом, черный круг Луны вдруг зажегся, и поплыл вправо. За ним весь небосклон, звезды и Млечный путь тоже начали уплывать, а на востоке появилась светло-голубая пелена. Едва заметная вначале, она все увеличивалась, разливалась яркой краской по небу, бросала в стороны яркие лучи, то краснела, то, наоборот, становилась белой. Огненно-оранжевые волны побежали по снегу, тот раскалился до красна и стал таять. 

Земля впитала в себя воду, и к солнцу потянулись робкие ростки травы. Расцвели подснежники. Солнце взошло над бескрайним горизонтом. И наступила весна. 

Из-под снега показались высокие здания, фонарные столбы, дороги, заборы и запертые цепью ворота. Блестели медные трубы и рваные струны гитар, сваленные в кучу на заброшенных задних дворах. Белый свет прошелся по пепелищу, одиноко стоящим голым деревьям и потускневшим стенам домов.

Дурак на Холме вытащил из земли посох, надел на себя зеленый колпак, обвязался красным шарфом, и пошел вниз. 

В городе впервые после долгой ночи увидели Волшебника.