Город по утрам пахнет тёплым мусором. Нет, не гнилью, а именно тёплым мусором, как будто кто-то только что вынул из микроволновки вчерашний день и вывалил его на улицу. На крышах - голуби, вздрагивающие от проезжающих мимо машин. Здесь же, перекинутые через дорогу, провода и антенны, кривые, как сломанные пальцы пианиста. Воздух дрожит от выхлопных газов и запаха приторно-сладкой кукурузы.
Я стою у мусорного контейнера на заднем дворе полицейского участка 99. Пар идёт не от моего дыхания, а от груды просроченных пончиков и дешёвых сосисок. У этого запаха своя текстура: жирная, вязкая, как чувство вины. Здесь, на заднем дворе, всё гудит: старый кондиционер, вентилятор, трубы. Ощущение, будто участок дышит через ржавое горло. Вдоль стены - сплошные металлические шкафы, на которых осела пыль, копоть, птичий помёт. В бензиновых лужах на асфальте отражается корявая вывеска: «ДЕЖУРНАЯ ЧАСТЬ», как будто само здание не верит в своё существование.
Пахнет терпким «американо», потными телами, вперемешку с запахом хлорки и мочи. Пол липкий. Стены, когда-то белёные, но теперь покрытые пятнами, как будто кто-то обстреливал их не пулями, а жвачками. На подоконниках - окурки, под ножками диванов обрывки некогда важных документов. Под потолком гудит лампа, облепленная роем упитанных мух, тусклая и жёлтая, как кость когда-то живого тирекса. На хромом столе, в углу, стоит микроволновка, жужжит, разогревая еду, мигает тусклым экраном, пищит - будильником в 6:00, открывается с усилием. Кто-то упорно протирает её тряпкой по утрам, серой, как небо над участком, но жир всё равно остается на её кнопках. Жир - навечно.
Я думаю, даже если когда-нибудь Бог вдруг вспомнит о нас, решит нас разогреть, то он сделает это именно в такой микроволновке: сквозь грязное окошко, с тусклым дисплеем, где блекло мигает 00:00. А может, мы уже внутри? Может, мы уже прогреты до готовности, слегка подгоревшие по краям? И он откроет дверцу и вывалит нас в день, который навсегда пропах тёплым мусором. А может, Бог просто устал от холода? Может, ему нравится смотреть, как жир кипит на наших боках? Может, в конце концов, мы и есть его ужин?
И если это так, то, наверное, мы уже давно поданы: не горячие, не холодные, а такие, какими подают яичницы с беконом в придорожных кафе, чуть пересоленные, чуть подгоревшие. Бог усталый клиент - ест без удовольствия, просто потому что уже заказал. Вкушает каждого, строго следуя меню: чуть-чуть искренности, немного амбиций, щепотка любви. Перемалывает остатки, переламывает кости, смотрит в тарелку и не понимает, почему всё потеряло былой вкус.
А может, мы сами съели себя и всё ещё продолжаем жевать, лишь бы не почувствовать неловкость? И где-то между этим поеданием и ожиданием «счёта», мы называем себя живыми. Мы всё твердим, что выбираем, а сами живём как на скотном дворе, только на нас одежда из массмаркета и мы пьем из одноразовых стаканчиков для кофе. Мы едим животных, города, друг друга, память, нежность, воздух. Едим, пока однажды не станет тихо.
Если Бог действительно есть, то он давно уже отодвинул тарелку. Просто сидит, смотрит, как мы остываем, как жир на поверхности застывает в узорах, похожих на заиндевевшее окно в трескучий мороз. И, может быть, ждёт, когда поймём, что мы - давно уже просроченный продукт, под толстым стеклом, под синтетической лампой, под временем, под своим собственным запахом тёплого мусора.
А снаружи всё ещё сереет утро. Голуби клюют крышу, антенны шевелятся нервами под кожей. Машины ползут по улицам, словно белые черви по ледяному телу. Может, это и есть воскресение? Когда всё давно сгнило. Когда Бог забыл выключить свет. Когда запах тёплого мусора - это единственное, что осталось.
Байдулла Адеми
