За что Джордж Оруэлл не любил социалистов

Контекст

Действительно ли марксисты сочувствуют рабочему классу? Этот вопрос глубоко интересовал Джорджа Оруэлла. Именно ответу на этот вопрос во многом посвящена его повесть «Дорога на Уиган-Пирс» (“The Road to Wigan Pier”), которая впервые увидела свет весной 1937 года и которую я настоятельно рекомендую прочитать. 

Оруэлл был социалистом. Он написал эту повесть для «Левого книжного клуба» (Left Book Club), который примерно раз в месяц выпускал произведения социалистической направленности. Однако к тому времени, когда Оруэлл приступил к работе над книгой, он уже во многом успел разобраться. 

После революции в Российской империи никто толком не понимал, что происходит в стране, которой предстояло стать Советским Союзом. Первая мировая война только закончилась. Мир лежал в руинах, старый аристократический порядок рушился, и всё происходящее представляло собой настоящий кошмар. На фоне всеобщего хаоса появились революционеры (впрочем, они были в числе двигателей этого хаоса), предложившие совершенно новые принципы организации общества. Они обещали наконец-то облегчить жизнь рабочему классу. 

Весь мир наблюдал за происходящим, пытаясь понять, чем же закончится этот эксперимент. Однако уже к 1920–1923 годам стало совершенно очевидно, что в этом новом государстве творится что-то неладное.

Британский журналист и исследователь Голодомора в Украинской ССР Малькольм Маггеридж отправился в Советский Союз, чтобы собственными глазами увидеть, как проходит коллективизация сельского хозяйства. То, что он обнаружил, представляло собой настоящую кровавую бойню. Коммунисты преследовали наиболее успешных крестьян, подвергали их насилию, убивали, конфисковали имущество и отправляли в Сибирь. Впоследствии выяснилось, что уничтожение именно этой категории населения было еще и экономически катастрофическим решением. 

Ведь кем были эти люди, на которых охотились коммунисты? Несколько поколений назад большинство из них находились в крепостной зависимости и по своему положению мало отличались от рабов. Со времени некоторым удалось выбраться из нищеты. Несколько поколений спустя их потомки построили себе неплохой кирпичный дом, обзавелись парой коров, а наиболее успешные даже могли нанять одного-двух работников. Так на их примере выглядел социальный прогресс. Так выглядели успешные крестьяне. И эти успешные крестьяне производили значительную часть продовольствия. 

Согласно распределению Парето, сравнительно малое число участников обеспечивает непропорционально большую часть общего результата. Существует и более конкретное правило, согласно которому квадратный корень из числа людей, занятых определенной деятельностью, производит половину совокупного результата. Условно, если у вас сто крестьян, десять из них дали половину продовольствия. Соответственно, если крестьян уже сто тысяч, то половину произвели всего сто человек.

Что произойдет, если уничтожить самых успешных работников? Вы уморите голодом пять миллионов украинцев и до половины населения Казахстана в 1930-е годы. И это, кстати, всего одна волна голода, которая произошла на раннем этапе строительства советского социалистического государства. 

Чтобы осознать масштаб человеческого страдания, достаточно представить ситуацию. Мать вместе со своими детьми умирает от голода. Власть насильно включила ваше хозяйство в колхоз. Затем они забрали все зерно и отправили его в города. Она понимает, что город тоже нуждается в продовольствии, и пытается как-то с этим смириться. Но ее дети продолжают голодать. Тогда мать выходит в уже убранное поле, чтобы подобрать зерна и колоски, оставшиеся после жатвы. Их немного и качество у них плохое, но это хоть что-то. И она собирает все, что осталось лежать на земле никому не нужное. Какое наказание за это следует? Смерть. Потому что, согласно установленным правилам, любое зерно, найденное в поле, даже если речь шла о нескольких горстях, следовало передавать государству. Иначе это кража государственной собственности, которая карается смертью.

Такой была социалистическая жизнь в 1920-е годы.

Что Оруэлл увидел в шахтёрских городах Англии

Когда началось строительство социалистического государства в начале 1920-х, Джордж Оруэлл служил в колониальной полиции в Бирме. Затем вернулся в Европу, где долгое время жил случайными заработками. Во многом именно такая жизнь и породила его отношение к рабочему классу, которое он подробно описал во время своего путешествия по промышленным районам Северной Англии.

Оруэлл происходил из английского верхнего среднего класса и прекрасно понимал, что воспитание сформировало в нём определённый снобизм. Но он действительно сочувствовал рабочим. Более того, значительную часть жизни он сознательно пытался преодолеть собственные классовые предрассудки. Вместо того чтобы отрицать это, он стремился разобраться в собственных убеждениях. Он скитался как бродяга, потом принимал участие в гражданской войне в Испании, а также выполнял низкооплачиваемую работу в ресторанах Парижа и Лондона. Своему опыту бедности он посвятил «Фунты лиха в Париже и Лондоне» (“Down and Out in Paris and London”). В общем, это был человек, который относился к своим убеждениям чрезвычайно серьезно. 

Отправившись на север Великобритании, Оруэлл оказался в промышленных городах, где шахтёры и их семьи существовали в условиях чудовищной нищеты. Сказать, что их жизнь была тяжёлой, — значит практически ничего не сказать. Мужчины, с которыми он встречался, нередко к тридцати годам лишались большей части зубов. Женщины рассказывали, что зубы доставляют одни мучения и порой лучше избавиться от них как можно раньше. Ежедневная работа под землёй постепенно разрушала организм. К сорока годам многие шахтёры страдали от тяжёлых заболеваний лёгких, вызванных постоянным вдыханием угольной пыли, и были физически истощены.

Шахтёры спускались под землю в светлое время суток, из-за чего практически не видели дневного света. Затем им приходилось часами откалывать уголь от стен шахты с помощью кирок, молотков и другого тяжёлого инструмента, после чего перемещать добытое. Однако прежде, чем приступить к этому изнурительному труду, необходимо было добраться до участка, где велась добыча.

Но особенно показательной была даже не сама добыча угля, а дорога до рабочего места. Высота некоторых шахтных тоннелей едва доходила взрослому человеку до груди, тогда как сам шахтёр был значительно выше. Поэтому двигаться по ним приходилось согнувшись, иногда почти на корточках. И речь шла о пяти с половиной километрах. После восьмичасовой смены этот же путь приходилось преодолевать обратно. Время, затраченное на дорогу под землёй, не оплачивалось.

Оруэлл сравнивал подобный переход с восхождением на небольшую гору перед началом рабочего дня и повторным восхождением после его окончания. Причём всё это было лишь частью ежедневной физической нагрузки шахтёров. 

В своей книге Оруэлл подробно описывает не только работу шахтёров, но и условия их повседневной жизни: грязные и тесные жилища, скудную пищу, болезненное истощение, антисанитарию и повсеместную бедность. Однако иногда для передачи всей тяжести происходящего ему достаточно одной короткой сцены.

Поезд увозил меня прочь, сквозь чудовищный индустриальный пейзаж: горы шлака, заводские трубы, груды ржавого металлолома, зловонные каналы и тропинки, покрытые угольной грязью и испещрённые следами деревянных башмаков. Стоял март, но холода всё ещё были лютыми, и повсюду лежали кучи почерневшего снега.

Медленно проезжая через окраины города, мы миновали бесконечные ряды маленьких серых домов, теснившихся в трущобах вдоль железнодорожной насыпи. Позади одного из них я заметил молодую женщину. Она стояла на коленях прямо на камнях и пыталась прочистить палкой свинцовую сточную трубу, выходившую из кухонной раковины. По всей видимости, труба засорилась.

Поезд двигался достаточно медленно, чтобы я успел разглядеть её во всех подробностях: грубый фартук из мешковины, неуклюжие деревянные башмаки, покрасневшие от холода руки. Когда поезд проходил мимо, она подняла голову, и на мгновение мне показалось, что наши взгляды вот-вот встретятся. У неё было круглое, бледное лицо — типичное измученное лицо девушки из трущоб, которой всего двадцать пять, но которая выглядит на все сорок из-за выкидышей и бесконечного тяжёлого труда. И в ту секунду, когда я увидел её лицо, на нём застыло самое безысходное, самое отчаянное выражение, какое мне когда-либо доводилось видеть.

Тогда я понял, насколько мы ошибаемся, когда говорим о бедняках: «Для них всё это не так страшно, как было бы для нас». Будто люди, выросшие в трущобах, не способны представить себе никакой другой жизни.

Ведь в её лице я увидел вовсе не бессознательное страдание животного, которое даже не понимает своего положения. Она прекрасно осознавала, что с ней происходит. Понимала ничуть не хуже меня, насколько ужасна её участь: стоять на коленях на скользких, покрытых слизью камнях заднего двора трущобного дома, посреди пронизывающего холода, и ковыряться палкой в зловонной сточной трубе.

Почему защитники рабочих не любят самих рабочих?

Первую часть «Дороги на Уиган-Пирс» Оруэлл посвящает подробному исследованию жизни британского рабочего класса. После этого он ставит перед читателем и самим собой принципиальный вопрос: как можно знать о существовании подобных условий и при этом не испытывать сочувствия к социалистическим идеям и программам перераспределения богатства?

Писатель действительно размышлял над тем, какие политические выводы следует сделать из увиденного. Он отправился в шахтёрские города, познакомился с условиями жизни рабочих и подробно описал человеческие страдания. После знакомства с ними естественным становится желание что-то изменить. Читатель практически неизбежно начинает сочувствовать людям, вынужденным существовать в таких обстоятельствах. И Оруэлл сознательно выстраивает первую часть книги таким образом, чтобы это сочувствие возникло. Однако затем обнаруживается странное противоречие. Несмотря на очевидность социальных проблем, социализм в тогдашней Великобритании не пользовался популярностью. Более того, сами социалисты далеко не всегда вызывали симпатию даже у тех, кто мог бы поддерживать их политические цели.

Оруэлл также испытывал сложные чувства по отношению к социалистическому движению, а многие его представители, в свою очередь, не слишком жаловали самого писателя. Он пытался понять, почему люди, выступающие за социальную справедливость, могут производить столь отталкивающее впечатление. Именно этому противоречию посвящена вторая часть книги. Интересно, что ее публикация вызвала серьёзные трудности. Издатели, ознакомившись с критическими рассуждениями Оруэлла, не хотели выпускать книгу в таком виде. Однако писатель все же добился публикации.

Но вернёмся к главному вопросу. Что сам Оруэлл думал о социалистах, особенно об интеллектуалах, выступавших от имени рабочего класса? В книге он писал:

И вот что Оруэлл писал о социалистах:

Можно, однако, возразить, что даже если социалист-теоретик, нахватавшийся знаний из книг, сам не принадлежит к рабочему классу, им по крайней мере движет любовь к рабочим. Он стремится избавиться от своего буржуазного положения и встать на сторону пролетариата. Казалось бы, именно в этом и должен заключаться его главный мотив.

Но так ли это на самом деле? Порой я смотрю на какого-нибудь социалиста — типичного интеллектуала, строчащего политические брошюры, в пуловере, со всклокоченными волосами и неизменной цитатой из Маркса наготове — и задаюсь вопросом: что же, чёрт возьми, им движет? Зачастую трудно поверить, что это вообще любовь к кому-либо, особенно к рабочему классу, от которого он, пожалуй, дальше, чем кто бы то ни было.

[…]

Правда заключается в том, что для многих людей, называющих себя социалистами, революция — это вовсе не массовое движение, к которому они надеются присоединиться. Для них революция означает набор реформ, которые «мы», умные и просвещённые, собираемся навязать «им» — представителям низших классов.

С другой стороны, было бы ошибкой считать социалиста, воспитанного на книжной теории, бесчувственным существом, совершенно неспособным к эмоциям. Пусть он редко проявляет хоть какую-то привязанность к угнетённым, зато вполне способен испытывать ненависть к угнетателям — своеобразную, отвлечённую, существующую словно в вакууме ненависть, не имеющую почти ничего общего с реальной жизнью.

Отсюда и старое доброе развлечение социалистов — обличение буржуазии. Поразительно, с какой лёгкостью практически любой автор-социалист способен довести себя до исступлённой ярости, обрушиваясь на класс, к которому он сам неизменно принадлежит — либо по рождению, либо в силу своего образа жизни.

Как левые партии потеряли людей, которых обещали защищать

Почти столетие назад Джордж Оруэлл обратил внимание на парадокс: люди, выступающие от имени рабочего класса, далеко не всегда испытывают к нему искреннее сочувствие. Иногда за стремлением к равенству скрывается не любовь к бедным, а ненависть к богатым.

Мне однажды рассказали историю молодого человека, который в юности увлёкся социализмом и вступил в организацию, защищавшую интересы рабочих. Среди её руководителей он встретил немало достойных, образованных людей, действительно стремившихся улучшить жизнь трудящихся. Однако многие рядовые активисты производили другое впечатление: они казались озлобленными, обидчивыми и постоянно недовольными окружающим миром.

Примерно тогда же он познакомился с людьми противоположных убеждений — предпринимателями и владельцами небольших компаний. Они выступали за частную собственность, личную инициативу и свободное предпринимательство. Большинство добилось благосостояния собственным трудом, а не благодаря наследству или привилегиям. Эти люди вызывали у него больше уважения. Возникло противоречие: он разделял взгляды социалистов, но восхищался ответственностью, компетентностью и деятельностью их политических противников.

«Дорога на Уиган-Пирс» Джорджа Оруэлла во многом об этом. Писатель замечал, что некоторые социалисты из образованного среднего класса яростно обличают состоятельных людей, но при этом редко проявляют искреннюю привязанность к рабочим. Их деятельность порой больше напоминает попытку навязать обществу собственные представления о справедливости, чем желание помочь трудящимся.

Тогда молодой человек сформулировал мысль: «Они не любят бедных. Они просто ненавидят богатых». Разумеется, это не относится ко всем социалистам, как и богатство само по себе не делает человека достойным. Но история показывает важное различие: можно стремиться улучшить положение бедных, а можно использовать их проблемы для оправдания собственной неприязни к успешным людям.

Борьба с бедностью или война с богатыми?

Что на самом деле побуждает людей поддерживать перераспределение богатства — стремление к справедливости, сострадание или зависть? Этот вопрос изучали психолог Даниэль Снайсер с коллегами в 2017 году, а позднее Норман Лин и Тимоти Бейтс в 2021 году. Их исследования показали, что стремление к справедливости практически не предсказывало поддержку перераспределения, тогда как сострадание, личная выгода и зависть имели статистически значимую связь с этой позицией. При этом сострадание в целом оказалось более сильным предиктором, чем зависть. Однако злонамеренная зависть — желание лишить других их преимуществ — была особенно тесно связана с готовностью ухудшить положение богатых, даже если это не приносило пользы бедным. Эти результаты не доказывают, что всеми сторонниками социализма движет зависть, однако подчёркивают принципиальное различие между желанием помочь бедному и стремлением сделать богатого беднее.

Именно в этом Оруэлл видел одно из главных противоречий социалистического движения: люди, обещающие защищать рабочих, порой гораздо больше увлечены борьбой против буржуазии, чем улучшением жизни самих трудящихся. Однако писатель не отвергал социализм. Напротив, он считал, что социалистическое движение должно избавиться от классовой ненависти, догматизма и интеллектуального высокомерия, чтобы действительно защищать интересы простых людей. Ведь, по мысли Оруэлла, смысл социализма должен заключаться прежде всего в справедливости и человеческой порядочности, а не в ненависти к тем, кто занимает более высокое положение в обществе.