В жизни каждого народа случаются эпохи эволюционно-прорывных взлетов самосознания. Дух, темперамент таких времен, как правило, определяют те самые личности, руками которых творятся События. Бахытжан Мусаханович Канапьянов – Поэт, ознаменовавший начавшееся ментальное перерождение казахстанской культуры, его творчество вобрало в себя все признаки обновления времени – поиск этно-культурной и личностной самоидентификации (включающию в себя аналогию и концептуальные метафоры; особые типы знания, источниками которых служит индивидуальный опыт, поддающийся вербализации; воздействие на подсознание читателя; исходные ментальные пространства, которые связаны между собой различными типами отношений: аналогической и метафорической проекцией, метонимическим переносом, связью функции и значения), публицистичность, пафосность, мифопоэтику, эпатажность ассоциаций, смелость в области жанротворчества, трасформаций жанра и обновления поэтики стиха.

Он мыслит космическими масштабами, его читает многомиллионная разноязыкая аудитория. Он – достойный представитель своего времени, своего поколения: наиболее свободного, наиболее яростного, наиболее продуктивного и в литературе, и в кино, и в театре, и в музыке.

Со времени признания Б. Канапьянова уже прошло более сорока лет, но тектонические сдвиги, произошедшие под его влиянием в культурном сознании его современников 1970-80-х годов, продолжали оказывать влияние на тех, кому выпала доля сохранить поэзию в период начавшегося тотального кризиса (кризиса веры в систему классовых убеждений, перестроечных процессов в идеологии, саморазрушения социалистического мифа). В этот период литература начала искать другие философско-эстетические координаты и фундаментальные парадигмы социо-культурной динамики.

Благодаря феномену Б.Канапьянова казахстанская и казахская поэтические культуры стали более подвижными, отзывчивыми к переменам. За всю историю ХХ века наша поэзия не была так тотально «притянута» к динамике мирового поэтического процесса, как сегодня. Если русская поэзия в последние два столетия переживала по нескольку ярких периодов обновления, то для казахстанской поэзии подобное вхождение в зону всеобщей повышенной поэтической рефлексии наблюдается впервые и, соответственно, особенно значимо.

Культурная ситуация, сложившаяся в Казахстане на переломе тысячелетий, на стыке веков, свидетельствует об активном процессе ментального становления этноса. Усиленный вектор этико-эстетического поиска определил содержание принципиального обновления нашей поэзии – уже не казахско- и не русскоязычной, не «маргинальной», но казахстанской. Проживание в общей этнокультурной среде, подверженность единым экономическим, политическим, духовным катаклизмам времени, сравнительно благополучный выход из кризисности 1990-х годов создали предпосылки для образования нового национального сообщества, о котором мечтал поэт.

Современный мир только сейчас подходит к тому рубежу, за которым или зияет бездна апокалипсиса, или сияет образ мира с новыми поистине человеческими ценностями. Человечество только сейчас начинает задумываться о необходимости изменить привычные взгляды на многие культурные ценности прошлого. И тем более существенно и актуально то, что о таких предпосылках глобальных трансгрессов мирового порядка поэт, критик, прозаик, переводчик, кинематографист, издатель, меценат и путешественник Бахытжан Канапьянов говорил еще 30 лет назад:

«Цена человеческой жизни

По сути нам вроде ясна.

Но кто подсчитает на тризне,

Какая нам вышла цена?»;

«Мы уйдем в чернозем, возвратимся цветением сада.

И его не задушит цепкий кладбищенский мох»;

Или:

«Каких же мы яблок съели,

В какой же зашли тупик?».

Стихи поэта необходимо читать медленно, неторопливо, думая, ощущая свою сопричасность к миру, к веку, к эпохе. Его поэзию, настоящую лирику, не стоит глотать залпом, как снадобье, полезное для сердца и ума, этого «желудка» души. Стихи поэта надо принимать мелкими дозами, раздробив, раскрошив, размолов, – тогда вы почувствуете ее сладостное благоухание в глубине ладоней; ее нужно разгрызать, с наслаждением перекатывая языком во рту, – тогда, и только тогда вы оцените по достоинству ее редкостный шарм и раздробленные, размельченные частицы вновь соединятся воедино в вашем сознании «ароматного чтения» (Б.Канапьянов) и обретут красоту целого, к которому вы подмешали чуточку собственной крови.

Стихи Б.Канапьянова сложные. Они – для вдумчивого, любящего поэзию и разбирающегося в ней читателя. А сложный поэт он потому и сложный, что, говоря словами В.Брюсова, способен улавливать «тонкие властительные связи» между реальностью и воображением. В этом отношении Бахытжан Канапьянов и классичен, и современен.

Ставшее хрестоматийным высказывание литературоведа и профессора Пятигорского университета Нинель Келейниковой обнаруживает метафизику «бытия мысли» поэта: «Поэзия Канапьянова – блестящая, новаторская по форме и глубоко философская по содержанию. Она органически вписывается в действительность, потому что создатель ее стремится осмыслить эту действительность во всей ее полноте и масштабности. Он убежден, что жизнь наша нуждается в поэтическом осмыслении не менее, чем в анализе экономистов и политологов. Поэзия, считает он, напоминает людям о сохранении высших духовных ценностей человека. Отсюда столь широка и многообразна тематика его стихотворений. По сути, нет ни одной области в нашей жизни, которая не вызвала бы его живейшего интереса и не была бы представлена в его поэзии. Его волнует все – родной очаг, бескрайняя степь, глаза любимой, таинственный и загадочный космос и многое-многое другое. Судьбоносные события века, будь то чернобыльская катастрофа или другие катаклизмы современности, проходят через душу поэта, выверяясь той самой «кардиограммой его поэтического сердца...» (Олжас Сулейменов).

Бахытжан Мусаханович – человек поистине ренессансный. Он вносит огромный вклад в формирование менталитета казахского народа. Стихи и поэмы его органически сочетаются с этнопсихологическими и этнокультурными образами, а по складу своего мышления и опоре на общечеловеческие нравственные ценности Канапьянов принадлежит всем народам».

Действительно, в современной отечественной русофонной поэзии возродился повышенный интерес к политическому факту, событиям истории. Поэтическое высказывание о политических и других фактах предшествующей и современной истории приобретает особенно напряженное (но нериторическое!) звучание не только от того, что задето одно слагаемое исторической упорядоченности – нарушен ход вещей, но личность поэта вбирает в себя всё напряжение сбившегося исторического равновесия с тем, чтобы избывать его в своем творчестве. Художественной сверхцелью такого рода поэтических высказываний становится не столько описание собственной реакции и переживания по поводу происходящих событий, сколько бессознательное информирование о массовом преобразовании исторического стереотипа восприятия и мышления:

«Пришли неизвестно откуда,

Уйдем неизвестно куда.

Последняя выбита ссуда

На смутные эти года.

 

Быть может, к последнему морю

Выводит дорога судьбы,

Где к звездному тянется рою

Блаженная пыль ворожбы».

Своей подвижнической службой в пространстве литературы, стихами и переводами, лирической прозой, бескорыстной любовью к поэтическим предшественникам, вниманием ко всему написанному, что имеет хотя бы крупицу смысла, Бахытжан Канапьянов заслужил, чтобы всё им сделанное рассматривать пристрастно и подробно.

Поэтический путь Бахытжана Канапьянова начался в 70-е, когда ещё почти два десятилетия отделяли нас от суверенитета, когда в зените популярности были «шестидесятники», сегодня порядком подзабытые, когда трудно было (по крайней мере, казахстанскому поэту) не поддаться влиянию Олжаса Омаровича Сулейменова – такого же, как и «шестидесятники», поэта большой, массовой аудитории стадионов, площадей. Тогда, в начале 70-х, получив техническое образование, Бахытжан Канапьянов пришел в литературу, чтобы в ней остаться навсегда. Потом были Высшие литературные курсы, курсы при Госкино, сборники стихов в Казахстане, России, Америке, фильмы, работа в Союзе писателей – словом, все то, что составляет внешнюю канву поэтической судьбы. Внутренне же поэзия Бахытжана Канапьянова, откликаясь на общественные, социальные и геополитические явления, всегда оставалась глубоко лиричной, камерной. Однако, это не значит, что она почитаема только лишь узким кругом любителей-профессионалов. Нет, его поэзия настраивает на уединенное прочтение:

«Судьба поэта – Божий знак.

Стихи его – под взглядом неба.

И почву разрывает злак,

И вкусен черный ломать хлеба»;

«Проступят на новой странице

Сквозь набранный судьбами шрифт

Моих современников лица,

Реальность, поэзия, миф»;

«Постигаю Звездное пространство,

Соизмерив Время, что во мне.

Свет поиска, Не умирай в окне.

Дай вычислить

Константу Вечных Странствий».

Живописные картины, бытовые детали и философский взгляд на мир создают ощущение современности, неразрывно связанной с прошлым, и в каждом камне, в цветках, человеческом жесте и взгляде проглядывают строки летописи нашей цивилизации. По сути стихотворение – это всегда история мира, увиденная поэтом в ситуации, настроении, пейзаже:

«На солнцепеке дед очнется,

Пройдет без цели и – вернется...

О как сирень в Крыму цветет!».

Урбанистическая лирика Канапьянова, изобилующая географическими наименованиями, то и дело уводит читателя к истокам, в глубь исторических легенд и событий. Его поэтические сборники – не набор отдельно взятых стихотворений, а цельное, синкретическое повествование. Валерий Брюсов назвал подобные книги поэтов романами – в них все взаимосвязано, взаимообусловлено.

Стихотворение «Сирень» – из сборника 1991 года «Кочевая звезда». Само название книги задает тон тематике, контрапуктом проходящей через творчество Б.Канапьянова. «Я родом из юрты, где дед совершает молитву», – пишет поэт в цикле стихов «Ностальгия по детству». Городского жителя не оставляют память об истоках и вечная вина интеллигента за свою отчужденность от духа и языка родины.

К слову сказать, Б.Канапьянов как раз не оторвался от родных истоков. Его перу принадлежат переводы лиро-эпической народной поэмы «Қыз Жібек», произведений Абая, Шакарима, Магжана, и сделаны они не сподстрочника, в чем их ценность и сила. Но как и многие другие представители поэтических поколений казахов, Б.Канапьянов не может не испытывать особенного состояния, вызванного сочетанием восточного, прототюркского образа мысли и данного с рождения русского языка. Подобное сочетание, подарившее нашей литературе не один талант, во многом характеризует ее состояние в ХХ веке. Этот феномен, пожалуй, еще будет рассматриваться в отечественном литературоведении, думается, он заслуживает подробного анализа. Кто-то может возразить, что ничего особенного здесь нет, мировая литература выдвинула немало писателей колониальных стран, пишущих на языке колонизаторов, и никто не видит в этом феномена. Но, видимо, именно наша общая с Россией история и выделяет нас в отдельный случай:

«Здесь русский дух

С моей смешался кровью,

Я не прошу

Здесь места на ночлег.

А где-то там

Без очага, без крова

Последний Умирает Печенег».

Сократить расстояния – пространственные и временные, увидеть в свете кочевой звезды и величие, и упадок тюркской культуры, творческим порывом восполнить разрыв между лучшими достижениями мировой цивилизации и бедственным положением вещей в собственной стране, или, по выражению О.Мандельштама, «своею кровью склеить двух столетий позвонки», – стремление поэтического духа у нас. Грусть и боль за эту землю неизбежны: «О степная земля, мы так пред тобой виноваты».

Как писал на заре века Г.Иванов, «...все значительное в лирической поэзии пронизано лучами вековой грусти, грусти-тревоги или грусти-покоя, – все равно. «Веселеньких» великих лирических произведений не бывало».

В трагические дни декабря 86 года высокие чины аппарата ЦК Компартии «припомнили» Канапьянову его стихотворение 79 года «Позабытый мной с детства язык». Стихотворение посвящено известному казахстанскому скульптору, одному из авторов государственного герба Республики Казахстан Шоте Валиханову. Тема национальной идентичности, рожденная прозрением, осознанием прерванной, утраченной связи с предками, народом и этнокультурой, когда родной язык осознается как ствол, соединяющий личность с ее корнями, не случайно зазвучала с особой остротой в годы перестройки в эпоху гласности и плюрализма.

В жанровом отношении стихотворение приняло форму обращения к имплицитному собеседнику. А поводом стало осознание происходящей национальной катастрофы, когда под флагом билингвизма, политизации вопросов этноса происходило размывание чувства гордости, этнической принадлежности. Знаковой является фигура имплицитного собеседника лирического героя, ведь Шота является потомком Шокана Уалиханова, первого казахского путешественника, ученого-этнографа, философа, друга Ф.М.Достоевского. Шота Уалиханов генетически принадлежит к той ветви казахов, представители которой генеалогией, судьбой, устремлениями, деятельностью воплощают идеи естественного интернационализма.

Литературный критик Виктор Бадиков в статье «Судьба и крылья» объяснил это явление тем, что «казахские поэты, выросшие в атмосфере русскоязычия, не забывали о своих национальных корнях, не изменяли своему казахскому мироощущению». И с этим нельзя не согласиться. Будучи носителем двух национальных культур, творческий мыслящий челеовек не мог, да и, думаю, не смог бы отдать предпочтение лишь дной из них. Обе они для него дороги, обе любезны его сердцу. «Я бы не стал называть это высоким словом «интернационализм». Это, возможно, даже глубже братского отношения к иной культуре. Какие могут быть границы внутри сердца, совести, души? А душа, совесть, сердце у человека, не воспитанного даже, а рожденного внутри двух культур? Можно ли и нужно ли здесь что-то разграничить?

В связи с этим я бы хотел сказать о том, что сам термин «казахские русскоязычные поэты» крайне неудачен. Если казахские, то какое значение имеет, на каком языке они пишут? Если русскоязычные, то при чем здесь казахские? Возникновение термина «русскоязычные» связано с попыткой провести маргиналии, определить, кто куда относится.

Со временем, я думаю, литературоведы найдут более точное определение этому явлению, этому феномену нашей действительности», – верно замечает еще один наш земляк, коллега по цеху Б.Канапьянова, известный поэт и переводчик Орынбай Жанайдаров. И действительно, ведь гораздо интереснее заглянуть в истоки двух культур, русской и казахской, посмотреть, где же именно они слились и стали в настоящее время неотделимыми или эклектичными.

В этой связи стихотворение «Позабытый мой с детства язык...» нам смутно напоминает некую аллюзию, реминисценцию на стихотворение Осипа Мандельштама «Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма»:

«Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма,

За смолу кругового терпенья, за совестный деготь труда...

Как вода в новгородских колодцах должна быть черна и сладима,

Чтобы в ней к рождеству отразилась семью плавниками звезда.

 

И за это, отец мой, мой друг и помощник мой грубый,

Я – непризнанный брат, отщепенец в народной семье – 

Обещаю построить такие дремучие срубы,

Чтобы в них татарва опускала князей на бадье.

Лишь бы только любили меня эти мерзлые плахи,

Как, нацелясь на смерть, городки зашибают в саду – 

Я за это всю жизнь прохожу хоть в железной рубахе

И для казни петровской в лесах топорище найду».

И в том, и в этом случае идет поиск своего читателя, мучительный поиск, с неизвестным для поэта исходом своего природного дара и «поэтического вещества».

Лирический герой Б.Канапьянова повествует о драме вынужденного отрицания корней, когда утрата родного языка становится символом утраты собственного лица, личностной идентификации.

«Позабытый мной с детства язык,

Пресловутое двуязычие,

При котором теряю свой лик

И приобретаю двуличие».

Многоличие как следствие двуязычия и проявление нивелировки личности, сомнительное с точки зрения этических и духовных ценностей приобретение, становится фактом личной, приватной и вместе с тем общей трагедии казахов.

«Я пойму неизвестного мне

Уходящего аборигена,

Но, когда среди ночи во сне

Перед предком склоняю колено...».

Понимание как антиценность, выявившая для лирического героя его духовное и экзистециальное одиночество, оборванную связь с предками, ставит героя перед дилеммой, требующей осознания истины и прозрения. Мифологический подтекст, структурированный мотивом сна, усиливает символику тишины как беспощадного времени откровения. Уподобление человека, отринувшего корни, «пришельцу из тяжкого плена», равнозначно враждебности, сниженной «усмешкой» предка: «Ты меня недостойная смена». Такой потомок недостоин доверия и веры. Произошедший распад личности – это приговор предка потомку, тишина словно метафоризирует невозможность оправдания для героя, делая очевидным признание его вины. Сознание и вера как оппозиционные категории, разделившие предка и потомка, – основание для метафизического приговора предка потомку.

В научном отношении инвективу стихотворения с явным политическим подтекстом можно сопоставить с теорией принципа кооперации и сопутствующей максимы, которые вместе регулируют обмен информацией между лицами, участвующими в коммуникативном процессе. Так, профессор Грайс в контексте данной теории разработал систему максим и условий, при которых эти максимы могут быть нарушены. По убеждению ученого, эти нарушения объясняют появление импликатур в коммуникативном событии. Например, когда говорящий говорит о том, что кажется несущественным, можно предположить что, если говорящие продолжают наблюдать за коммуникативным событием, он действительно намерен сообщить что-то важное, но делает это неявно, т.е. имплицитно. Целью Грайса было установить набор общих принципов с целью объяснить, как носители языка передают косвенные значения в коммуникативном событии (так называемые диалоговые импликатуры, т.е. подразумеваемые значения, которые должны быть выведены из того, что сказано явно, на основе логического вывода). Не случайно, что именно это стихотворение Б. Канапьянова стало причиной его отстранения от общественной и литературной деятельности на какой-то период.

Если в юнешеской лирике Бахытжана Мусахановича кони, увиденные мальчиком впервые только в цирке, были символом утраченного, естественного детства, этнических корней, то теперь – это ностальгия, несколько притупившаяся от времени и знакомства с миром, разными странами, однако до конца не определенная. Тут, наверно, даже «чувство мира» (так называемая лирическая формула, образ Б. Канапьянова) не спасет. Можно ощущать себя «частицей Амстердама и Парижа», «сверять гекзаметром Афины» и видеть сигналы ангела «где-то над Гудзоном», «манит берег Средиземноморья, осень новой Англии влечет» но все равно, как самозаклинание, «поэта увлечет и дервиш-пилигрим, и Назарея, Византия, Третий Рим и безымянная балбала за курганом», главное – это остаться «придорожной пылью», «кустом единственным» в родной степи, поклониться праху степной воительницы-амазонки...

Ах, эта маргинальность, это саднящее чувство внутренней чужеродности или – как это еще можно назвать более деликатно и точно? – «без вины – виноватость»? Уверения в своей преданности и патриотизме... Не игра же это в бисер в самом деле, не фарисейство?

Творческое русскоязычие, возникнув в советское время, в Казахстане – после Великой Отечественной войны, стало явлением обычным, как, скажем, за пределами нашей Родины англоязычие В. Набокова и других. Как бы ни спорили критики, никто из наших поэтов и писателей не утрачивал своего этнического мироощущения и моросозерцания, но являлся художником, сочетающим богатство разных культур. «Все мы, – говорит о своем поколении русскоязычных литераторов О.Сулейменов, – хотели быть писателями национальными и интернациональными, все мы – в одной упряжке, хотя у каждого свои специфические задачи. Мы маргинальные личности, которые рождены на грани по крайней мере двух культур, мы являемся одновременно и мостом между ними и проводниками взаимовлияния. Представляем мировую культуру в своей и свою – в мировой».

«Чувство мира» поэт культивирует и генирирует давно и сознательно. Расширяет географию своих творческих связей: до Америки его книги выходили и в Москве, и в Киеве; на украинском и английском книги Бахытжана Канапьянова выходили отдельными изданиями в Киеве, Бостоне, Торонто и Лондоне; он отзывался на самые трагические события нашей современности и всегда стремился воочию видеть все, что не похоже на жизнь и быт его народа. Поездить пришлось ему немало, но туристом мира он не стал, потому что всегда ощущал себя, как напишит в стихах 1993 года, «кочевником с авиабилетом», которому «земля мала для... странствий». Вот, казалось бы, естественная эволюция этнического сознания в нашу технократическую и трагическую эпоху – деконструктивизма, сознания, не мыслящего себя вне фольклорно-эпических истоков и корней. Ведь уже в привычный ряд для самого поэта вошли многие бытовые и бытийные реалии нашего времени, времени тотального общества потребления, сверх обывателя, оффисного планктона, серой, сетевой расы, общество симулякра, спектакля и деконстркута:

«Заменю электробритву,

Напишу одну из книг,

Вспыхнет в памяти молитва,

Что когда-то пел старик».

Казалось бы, и ладно, и хорошо, «консенсус» найден, бытие на свой лад определило сознание, но как раз в это мгновение случайной гармонии опять, словно тень расплаты, проходит очень блоковский мотив: «Мелькнула цыганкою в шали Бездомная муза моя!...»

Так в квинтэссенции лирического космоса «Горной окраины» все еще жжет своя невидимая рана.

Впрочем, «бездомная муза» Б.Канапьянова, его лирика стала теперь духовно более зрелой, утанченной и умудренной. Как и раньше, она врачует свои и чужие страдания добрым утешением, светом катарсиса, упованием на согласие и красоту в нашем несовершенном общежитье. Но будучи трансцендентальной и сейсмически чуткой свидетельницей истории, она несет в себе особый нравственный императив или точнее завет – никакие перемены не отменят нашего прошлого, напротив, они восстанавливают духовную преемственность разных поколений и эпох.

Это, пожалуй, самое верное средство преодолеть и чувство духовной маргинальности, и «разлом эпохи той, Что, окатив волною, Становится судьбой». Средство верное, но, конечно, не единственное.

Демонтаж советского народа происходил и происходит трудно, преподнося нам порой неожиданные уроки. И как это ни удивительно, именно поэтическое восприятие жизни не склонно однобоко очернять или возвеличивать то или иное историко-политическое событие. Спустя 12 лет после «злополучного» «Позабытый мной с детства язык» поэт напишет:

«Не зная, что, но вновь роднит

Нас – пасынков былой империи.

И сквозь раствор гранитных плит

Пыль придорожная горчит.

Горчит все то,

Во что мы верили».

«Разлом» советской эпохи не стал для поэта и его лирики катастрофой, которая выбивает из колеи. Он не был ее присяжным рупором-воспевателем, но и публично не отрекался от нее, как ни торопился преждевременно радоваться свободе и демократии в обличии перелицованных «марадеров нравственности», партократов с кульбитами на 180 градусов. Он писал стихотворные репортажи с места события – о трагедии Чернобыля и беззаветном, советском героизме «ликвидаторов», переводил «Қыз Жібек» и, может быть, под влиянием этой вечной народной песни о любви проверял нравственные скрепы, духовные основы своей лирики. На смену восторженному «чувству мира» приходило понимание его трагичности, а в ряду самых надежных и верных средств духовного спасения и выживания ему открывались, кроме песни и дружбы, еще и другие, старые, как мир, идеалы:

«Горная окраина,

Террасы и дворы,

И некая есть тайна,

Что люди в них добры.

И, словно из грядущего,

Луна из-за хребта

Желает доброй участи

Сейчас и навсегда».

Или:

«В темноте дойти до цели

Опыт странствий мне помог.

Нам небесные качели

Ниспослал с улыбкой Бог».

В стихах 90-х годов городская музыка поэзии Б.Канапьянова приобретает все большее философское звучание, подводя итоги века, итоги собственного поэтического и жизненного пути:

«Я просто пишу стенограмму,

И авторство мне ни к чему,

Но путь мой к небесному храму

Не повторить никому».

Поэт, издатель, автор книг поэзии и прозы, вышедших в издательствах Казахстана, России, Украины, США, Великобритании, Канады, Кореи и Малайзии на более чем 20 языках мира, Бахытжан Канапьянов пишет: «Я – сторонник рафинированного восприятия культуры, языка. Каждый должен нести свой крест. Мой крест как поэта, издателя – нести зерна культуры, зерна взаимопонимания. Мне здесь ближе принцип Иосифа Бродского: «Поэт должен быть космополитом. Для него родина – вся земля». Это признание поэта объясняет присутствие в его книгах языков знаковых понятий, образов, мотивов, эмблематики культур народов мира. Но наиболее последовательно на мироощущении и поэтическом словаре-тезаурусе Б. Канапьянова сказался синтез двух культур: родной, казахской – с ее силлабикой, фольклорно-мифологической поэтикой, философским дискурсом и русской – с ключевыми концептами, архетипами, прецедентными именами. Именно здесь поэт и находит точку приложения своих художественных поисков, способ поэтизации всего этнического. Отсюда идет любопытство странника, поэта-кочевника и двойная примерка своего к чужому. Отсюда – понимание того, что в мире нет абсолютно самодостаточных, рафинированных культур. Поэзия Б.Канапьянова и близких ему по духу литературных современников обладает немаловажным в наши времена качеством – обращать читателя лицом к жизни, к нашей непосредственной социально-культурной действительности, потому что в ней идет сложный процесс взаимообмена.

Для произведений Б.Канапьянова характерен жанровый синтез. Его художественные тексты могут совмещать жанровые стратегии эпистолярного письма и документальной прозы, элегии и философской оды, высокого книжного слога и романтической ностальгии, социальную патетику плаката и пронзительное откровение исповеди.

Поэтическое наследие Бахытжана Канапьянова включает в себя многие жанровые разновидности, в первую очередь те, которые наиболее полно позволили выразить мироощущение поэта. «Б.Канапьянов, – отмечает профессор Виктор Бадиков, – любит насыщать новым содержанием старые формы (гекзаметр, сонет, заклинание), поэтически экспериментировать со словом, вообще активно расширять свой арсенал выразительных средств».

В лирике Б.Канапьянова можно выделить несколько жанровых групп художественных произведений: сонет, элегия, послание, поэма, лиро-эпическая поэма, гекзаметр, векзаметр, заклинание и др. Мы рассмотрим лишь векзаметры. Естественно, такое деление на жанровые группы не может казаться абсолютно верным, вследствие того, что, иногда произведения Б. Канапьянова не имеют ярко выраженных жанровых признаков и сочетают отличительные черты двух или нескольких жанров, представляя собой синкретические жанровые формы. Однако, в целом такая классификация возможна и необходима, чтобы представить целостную картину различных жанровых форм творчества поэта.

Нам представляется важным определить, в чем заключается особенность жанра эпико-лирической поэзии под названием – векзаметр, как оригинальный жанр, репрезентующий специфику индивидуально-авторского мировоззрения, мироощущения и мировидения, где проявились следования канонам традиции, и в чем сказалось их новаторство.

Литературной критикой не раз обращалось внимание на эпический характер поэзии Б.Канапьянова. Действительно, трудно не заметить того, что все лирические откровения поэта направлены на раскрытие внутреннего мира, на «расгерметизацию» всякой замкнутости. Литературовед, критик Владимир Максимов объяснил «бытие мысли» Б.Канапьянова как такое редкое совершенство, «... когда элементы рассудочности и научного знания растворяются в капиллярах его стиха, когда на смену рационализму и рассудочности приходит поэтическая мудрость...». Все и вся повязаны между собой единой нитью жизни – это основной мировоззренческий принцип Б.Канапьянова.

Лирика Б.Канапьянова – это урбанистическая поэзия, испытавшая влияние кочевого мышления. Если от казахского стихосложения в поэзии Б.Канапьянова восприняты ритмический строй силлабики, то от русского футуризма унаследована четкость и плакатность акцентного стиха.

Категории памяти и совести приобрели у Канапьянова характер этических оценок времени. Устойчивость повторяющихся образов ребенка, сна, тропы (дороги), души, птицы, коней, отары, кобылицы, домбры объясняется этническими стереотипами, создающими чувство причастности автора к родной культуре. Определяющая роль фольклорно-мифологической символики, вызвавшей доминирование силлабических решений, типичных для казахского стихосложения, становится для поэта способом выражения национальной картины мира, мировоззренческих доминант, определяющих диалог лирического героя с миром. Вместе с тем открытость русской литературной традиции, культурной эмперики мира обусловили в лирике Бахытжана Канапьянова жанровый синтез, симбиоз разных художественных стратегий.

Одно из проявлений билингвизма поэта, обусловившего его приверженность силлабике как эстетической стратегии выражения национального мироощущения, конструирования художественного мира, создания новых жанровых форм, привело к созданию понятия, ключевого для художественной системы Канапьянова. Это векзаметры, давшие название одноименному сборнику. Как пишет поэт, переводчик Ян Август, «Векзаметры» Б.Канапьянова – это книга, где присутствует радость поэтического эксперимента. Автор берет старинные, классические формы стихосложения (гекзаметр, сонет, архаическое заклинание и т.д.) и раскрывает с их помощью свое собственное ощущение современности. Благодаря этому все мы как бы проходим наглядную школу модернизма, импрессионистской фиксации мгновенных впечатлений, поэтического экспрессионизма или сюрреализма. Соединение традиции с усложненной техникой стиха переходит у Бахытжана в органический сплав, делая его письмо отличным от письма его собратьев. И если верна мысль о том, что в поэзии каждый должен выйти на свою тропу, то Бахытжану, который умеет внимать и учиться у других, это удалось».

Векзаметры, – пишет в своем исследовании профессор Ж.Толысбаева, «это жанровые стихотворения, появившиеся как свидетельство глубокой творческой рефлексии поэта. Векзаметр, на наш взгляд – это своего рода жанр-логотип лиро-эпического мироощущения Б. Канапьянова,обреченный (по-хорошему) на жизнь только в пределах его творчества. Этот жанр «запатентован» уникальным миросозерцанием поэта, выводящим каждое проявление души человека к событийности эпической значимости».

Обратимся к полному собранию векзаметров в книге Б.Канапьянова «Над уровнем жизни». Последовательное контекстное вычитывание главы «Векзаметры» убеждает в тщательной продуманности ее композиции. Глава начинается с векзаметра-воспоминания о детстве («Мальчик»), а заканчивается стихотворением, в котором указан «вектор Вселенной» как вектор в будущее. Векзаметры внутри главы собираются по тематическому принципу. Так тема возраста объединяет последовательно изложенные стихотворения «Мальчик», «Мы на четверть видны были в жизни»; тему свободы развивают следующие за ними «Черный ворон», «За Садовым кольцом»; образы Античной Греции связывают стихотворения «Рапана», «Гомер и эпос», «Миф и реальность» и т.д. Названные темы находятся в эстетическом фокусе конкретных перечисленных стихотворений, хотя, в принципе, отмечают содержание каждого векзаметра. Из векзаметра в векзаметр переходят сквозные образы фотографии («Сквозь крыло стрекозиное...», «Для семьи ждут годами...»), искусства («Я жажду работы...», «Рапана», «Песок времен», «Гомер и эпос», «Медный всадник»), детства («Мальчик», «Ностальгия по детству»), нити («На мотив старых часов», «Метаморфозы»), ветра («После заката», «Плывут облака»), космоса («Обратная перспектива», «Кочевая звезда»), степи, моря, а также костра, балбалы, крыльев, листвы, коней, звезды, века.

Что такое векзаметр: жанр, форма или тематическая закрепленность стихотворения? Наименование «векзаметр» создано путем наложения понятий «гекзаметр» и «век». В Литературном энциклопедическом словаре гекзаметром называется размер античного стихосложения – 6-стопный дактиль. «...В силлабо-тоническом стихосложении гекзаметр обычно передается сочетанием дактилей с хореями, т.е. становится 6-иктным дольником... В античной поэзии гекзаметр был основным размером эпоса, идиллий, сатирических посланий...». В новом термине «векзаметр» соединились смысловая понятийность «века» и формально-поэтическая заданность «гекзаметра», вступая в новые лексико-семантические отношения, начинают информировать о принципиально иной содержательности. «Векзаметр – это не просто лиро-эпическое повествование о веке, а позволим себе предположение, что это обозначение нового принципа изображения, при котором личностно-индивидуальная или исторически-обусловленная событийность каждого стихотворения становится мерой измерения духовного благополучия эпохи», – справедливо отмечает литератор Жанна Толысбаева.

Соединив стиховедческое понятие «гекзаметр» с многозначным «век», поэт создает оригинальный способ измерения отношений лирического героя, наделенного автобиографическими чертами, с миром. Форма личностного самоопределения в бытии коррелирует у поэта с масштабом и значимостью переживаемых им событий и переживаемого человеком кризиса, наступившего прозрения и понимания того, какова цена духовного спасения личности. Написанное силлабическим стихом произведение, программное для сборника, определило сквозной для книги образный ряд кочевников, батыров, романтизированных координатами мышления поэта-кочевника.

«Из хаоса в космос уходит векзаметр – вектор Вселенной.

Миф вплетается в явь – не раз угрожала Галлея хвостом,

Беспечность толпы на время сметала она. Исчезала...».

Синтез воспоминания и философской лирики, использование анафоры создают идею исчерпанности времени, завершенности событий в стихотворении «Мальчик». Архетипы детства, дороги вводят типичный для всего творчества Канапьянова мотив диалога с двойником героя, его детством:

«Высохли слезы, сгнил лист пожелтевший, а мальчик остался.

Птицы исчезли, скрылась лошадка, а мальчик в матроске

Стоит на обочине детства, взглядом меня провожая».

Лирическая исповедь-монолог, социальная патетика и философское откровение обусловили жанровую стихию произведения «Мы на четверть видны были в жизни, на три четверти погружены». Итоговое произведение с выраженной социальной проблематикой тяготеет к онтологической лирике:

«Ломка судеб, характера, голоса, ломка взглядов на время свое.

То, что было вне нашего возраста, заполнит все наше житье», – 

вводит интонацию обобщения, автобиографическую откровенность монолога, когда слияние лирического героя, поэта с его временем и поколением – это знак его мира.

Для композиционной организации стихотворения «Черный ворон» характерна функция повтора. Иерархия смыслов: черный ворон как символ несвободы (с точки зрения реалий советской действительности), выстраивающийся в один ряд со звуковым образом («эхо мертвых площадей») и в аспекте фольклорно-мифологической семантики (как символ беды) противостоит метафоре коня. Этот образ из разряда кочевого символического корпуса создает дополнительный смысл символически осмысленной свободы. Собирательность образа (косяк) реконструирует типичный для поэтики Канапьянова композиционный прием, основанный на оппозиции образов с положительной и негативной экспрессией. Образы «адовой метели» и «маленьких людей» сопоставимы с черным вороном, они определяют неявленный, неназванный круг несвободы и трагическую дихотомию, способ создания реминисценций – архетипа метели, трансформации ключевого концепта русской литературы, придания негативной коннотации понятию «маленькие люди». «Жажда мессы», «орган души» не очень удачные образы с еще менее удачными топонимами Одесса и Магадан – как полярными образами свободы/несвободы – усиливают социальную патетику текста, выявляя неслучайность перехода лирического «мы» к «я», выравнивая их семантическое тождество.

В стихотворении «За Садовым кольцом горизонт расширяется мой» имплицитные герои создают коллективный портрет, в котором четко различимы следующие образы: отец-фронтовик, лирический герой, ночной прохожий, таксист, участковый, неизвестный малыш в окне. Так создается лирическое полотно повествования.

Обстоятельственная среда лирическая повествования создается особым хронотопом, несущим печать кочевого стиля Канапьянова. Это решение хронотопа, когда прошлое, актуальное настоящее и грядущее фиксируют границы времени и вместе с тем его целостность – один из факторов жанрового синтеза, слома, трансформации в поэзии казахского автора. Здесь военный текст заключен в рамку московского текста. Отсюда такой способ снятия лирического напряжения: поэтический синтаксис с его «рваной», прерывистой строкой использование функции многоточия как способа организации текста с подразумеваемым продолжением, риторическим в своей основе, оформленным в сакраментальной формулировке:

«Ну, так заполняй многоточье!

За это,

За то,

И за то, что...».

Поэт возвращает нас к началу текста, вводя философию горизонта. Горизонт становится знаковым понятием, символизируя судьбу, перспективу.

Особая жанровая группа рассматриваемого сборника обусловлена греческой темой. Античность не только линия жанра путешествий, путевых заметок в лирике Канапьянова, но и ракурс измерения и осмысления вечности. Эту группу можно назвать условно эмблематичной, поскольку эмблематика европейской античности (Гомер, Эллада, Акрополь) создает не только греческий слой в стихах казахского поэта, но и герметичный пласт метафорической образности, задающий импульс постоянству Вечности как философской, онтологической, мировоззренческой категории. На другом полюсе Вечности – как закона смены эпох – категория, измеряющая не только пространственно-временные отношения лирического героя с миром, но и этическая категория, базовая для поэта ценность, ориентир в потоке бытия. Так, в стихотворении «Даже если душа прикорнула, как спящий ребенок» антагонизм двух пространств: вдаль и где-то там трансформируется в полярные чувства: «тихое чувство» и «нелегкие заботы». В настоящем акцентирована оценочная экспрессия: «смутные дни» с их «политикой», «демонстрациями», «митингами». Социально мотивированным реалиям противопоставлена романтическая эстетика «серебряной нити», «одичалой листвы», «раскрытого окна».

Ключевое для поэтики сборника понятие гекзаметра, синтезирующего для поэта стиховедческий смысл с философским понятием «век» вызвало к жизни дистих «Летописец»:

«Где гекзаметр жизни пролег, спотыкаясь о запятые,

Там камень точкой предстанет – и строку навсегда оборвет».

Поэтика заглавия также симптоматична для определения кредо поэта как свидетеля эпохи, фиксирующего для потомков и будущего историю настоящего. Мотив летописца советской истории возрождает и стихотворение «Метаморфозы». В строках «По дневникам отца я букв латинских горечь ощущал», ставших ключевыми для воссоздания духа «первых пятилеток», очевидна ложная романтика соцреализма. Обличением героя становятся бараки, АЛЖИР, Карлаг, образы деда, родных, исчезнувшей половины аула. Орнаментальная поэтика стихотворения «Метаморфозы» словно повторяет декоративный узор ковра. Визуально прочерченная арабская вязь: «В орнаменте ковра есть что-то от арабской книжной вязи» – условная картография Великого шелкового пути и городов, дервиша у костра и отражения звезды в его глазах – способы создания восточного колорита. Восточная орнаментальная поэтика и соцреалистический канон выявляют сущность исторических и ментальных метаморфоз.

Одно из программных стихотворений «Плач смуглой луны» создает исключительно напряженный драматизм ночи перед взрывом, картину атомного века. Плач смуглой луны с ее золотыми слезами и радиоактивного столба выливается в карту ядерных испытаний – Чернобыль, Дегелен не только знаки человеческой катастрофы, но и плоды человеческого преступления, безумия, провоцирующего личное безумие героя как отрицание жизни.

«Чабанскою псиною взвыть бы на звезды с родного холма

И – не сойти с ума».

Тема полигона, облаченная в диалог с Абаем, еще одно проявление жанрового синтеза (стихотворение «К Абаю»).

Поэтика дискретных единиц, запечатлевающих основные ценности мироздания для степняка, характеризует стихотворение «Степь». «Степь поила меня молоком кобылицы / Помню, полынью горчило оно» – здесь синтезируются вкусовые, зрительные ощущения героя. Следующее стихотворение «Поезд в степи. Тамбур. Я и окно» воспроизводит цепь слуховых и зрительных ассоциаций, рожденных темой степи. Жанровый синтез проявляется и в поэтике фонетических созвучий паронимов. Корреляция «планетарий/пролетарий» и рифма «гравий» задает поэтику жанровых сдвигов. Символика запятой как дискретного знака времени и точки как знака завершения определяет поэтику синтаксиса и метафору «строки» как поэтического труда и символику гекзаметра как бытийного явления.

В группе произведений, сконцентрированных вокруг темы детства, можно выделить разные жанровые векторы. Так, в стихотворении «Сквозь крыло стрекозиное мир выплыл, казалось, из детства» вновь, как в стихотворении «Вечность прошла, что помнишь, двойник мой...», образ мальчика – двойника зрелого поэта – поднимает философскую проблему истинного и ложного, подлинных ценностей и мнимых, незамутненного взора на мир и иллюзии, заблуждений. Дилемма: «Это я или мальчик стоит? – память скрепила соседство» – способ установить мост между прошлым и будущим, лирическим героем в прошлом и в настоящем. Проблема отражения: «Здравствуй, мое отражение далекого детского года» – определяет не только симметрическую композицию текста, но и компромисс героя с двойником, их единство. Характерна цикличность обращений: стрекозиное крыло превратилось в стекло, «что не переплавится в чьё-то крыло».

Мотив двойника образует и композицию стихотворения «На мотив старых часов». Состоящее из трех неравномерных частей, произведение вскрывает суть заблуждения: «...приходим туда, откуда бы надо начать», реализуя мотив драматического прозрения при помощи антитезы: начала спешки жить и «после спешки». Антитеза «прошлого» и «настоящего», «прошлого» и «грядущего», «веселья» и «грусти», лирического Я и его двойника осмыслена в ключе, противоположном названию «На мотив старых часов», когда категоризм оппозиций и сентиментально-ностальгическая поэтика оппонируют друг другу, создавая неразрешимое противоречие времен.

Подгруппу стихотворений о детстве как ностальгической поре гармонии с миром представляет стихотворение «Я родом из детства, где яблоки зноем налиты». Здесь билингвизм как соединение мироощущения кочевника и человека мира: «Я родом из юрты» / «Я родом из мира» – тяготеют к философской или онтологической лирике, поскольку сквозным мотивом является экзистенциальная вина: «Смотрим с виною и болью на эти закаты».

В жанровой группе философской лирики Канапьянова хронотоп чаще всего становится способом приближения к истине. Так, в стихотворении «Ласточка» лаконизм строфической организации текста (катрен) приводит к вертикали пространства, сопоставимой со ступенями познания истины. Гнездо ласточки – зерно мирозданья – и балкон героя – нижний слой бытия, тень от гнезда на балконе и рассвет создают дополнительный световой пласт. Пластика луча и рассвета с импрессионистической выразительностью подчеркивает таинство познания. Зашифрованность, отсутствие прямых оценок, суггестивная поэтика недосказанности, намеков и недоговоренности оттеняют место данной группы стихотворений на фоне социально выраженной, атрибутированной лирики.

Самостоятельную жанровую группу, демонстрирующую богатство жанровых решений, образуют произведения, содержащие реминисценции. Таков «Медный всадник», где метонимическая логика героя и его создателя синтезирует Москву и Петербург как два текста русской культуры. Символика меди и белых ночей, змеиного яда становятся константами времени и поворотных моментов истории.

Московская группа стихов Канапьянова также богата вариациями жанровых форм. «Дворик» построен на контрасте «дворика затерянного» и «державной Москвы», «жильцов» и «пророков в кумирах». Жанровый синтез обусловлен сентименталистской традицией и пафосной романтики. Антиномичность хронотопа – устойчивый фактор жанрового синтеза лирики Канапьянова. В стихотворении «На мотив старых часов» – это непримиримость понятий миг и бесконечность.

Мифология казахского фольклора и поэтика героизма – факторы жанрового синтеза. Таковы мотив жертвоприношения (ягненок кудрявый, как «будущая жертва»), семиотика прозвищ коней знаменитых батыров (Шайкуйрык, Тайбурыл, Маникер, Кокжорга). Особую роль играют экзотизмы для русского читателя: мазар (погребальное сооружение), саркыт (гостинец, доля угощения с праздничного или поминального стола), кумыс (слабоалкогольный, кисломолочный напиток из кобыльего молока) как опознавательные знаки национального мироощущения в стихотворении, написанном в форме диалога с современником («Вечность прошла, что помнишь, двойник мой...»), реализует идею духовной/метафизической слепоты: «От этих поминок в долине степной на века я ослеп» – как желания прозрения у современников, противопоставленных предкам их героическому прошлому.

В группе лирико-исповедальных стихов Б. Канапьянова можно выделить экзотизмы, образующие структуру образности, переводя сюжетную картинку в притчу с ее формулой обобщения. Например, в стихотворении «Когда солнце начнет скрываться за гору» автор отказывается от силлабики как способа создания монументального эпического повествования. Двухчастная композиция: монолог влюбленного юноши, предложение «белой горлинке» свидания – сменяется остранением, обобщением: «Может, так назначали встречу влюбленные / В племени саков в былом» и устанавливает связь поколений через повторяемость события любви. Сравнение длины теней с копьями неупомянутых, но подразумеваемых батыров: «Когда лягут от елей на длину копья тени» – редукция, кодирующая в экономии метафорических средств богатство способов выражения.

В некоторых стихотворениях священные для поэта ситуации и словообразы пропускаются через опошленное, неизменное сознание обывателя и соответственно наполняется ироническим содержанием:

«Ответит жизнерадостный кретин:

Идите в степь и, не меняя позы,

Предстаньте перед звездами один,

Свою звезду найдите там сквозь слезы.

И – у нее спросите, гражданин...».

В векзаметрах Б.Канапьянова, как было уже отмечено выше, интересно проявляются категории пространства и времени. Пространственная организация векзаметров отходит от стандартного соотношения «замкнутое-отркрытое», «ущербное-благополучное». И древний, современный миры характеризуются «открытыми» пространственными художественными образами. Море, степи, ночь, звездное небо являются знаками обеих систем. «Неблагополучное» художественное пространство характеризует и прошлую, и сегодняшнюю жизнь человека (темы векзаметров – голод и репрессии 1930-ых – 1950-ых годов, атомная катастрофа, беспамятство современника). Образ бесконечности, становясь предметом лирического переживания героя векзаметров, утрачивает свою духовную ипостась и «конвертируется» на прагматичный язык современника: звуки моря продает за банкноты седой грек (надо полагать сородич Гомера!), степи ограждаются «колючей проволокой», «смуглая луна» плачет радиоактивными слезами, некогда родной лес не может спасти от смерти зараженного радиацией лося, бывшие скифы ныне интересуются преимущественно квартирным вопросом и приносят из гастронома «коровий кумыс». Пространство, символизирующее вечный мир, рифмуется с фотографиями (деда, мальчика), воспоминаниями (о няне, о событиях жизни, о литературных героях) и с философскими размышлениями. Противопоставляя вечное и преходящее, поэт менее всего хочет повторить очень актуальную на сегодняшний день истину, – «Язык насыщен переживаниями прежних поколений и хранит их живое дыхание» (В.Гумбольдт).

Итак, художественный билингвизм Бахытжана Канапьянова, ставший источником жанрового синтеза, характеризуется системой оригинальных стратегий: 1) синтез корпуса символических образов, метафорики казахской мифологии и героико-романтического эпоса, силлабической стиха со зрелищной, активизирующей визуальные и слуховые образы поэтикой русского футуризма; 2) духовно-этический подтекст мотивики стиха; 3) автобиографический характер лирики Канапьянова оказал влияние на исповедальную форму монолога переходящего в диалог с имплицитным читателем и миром; 4) жанровая структура лирики казахского поэта конструируется синтезом лирической исповеди, социальной патетики и философских размышлений; 5) романтический хронотоп лирического мира Канапьянова – это «атрофия» границ прошлого, настоящего, будущего. И, наконец, исторические и культурные мифологемы в поэзии Б.Канапьянова проявляют сущность социальных и национальных резонансных событий и явлений посредством стилизации восточной традиции и гиперболой соцреалистического канона.

Без всякой патетичной модальности, точную характеристику поэтики Б. Канапьянова приводит московский литератор, критик Виктор Максимов: «Его стих интеллектуален, с большой долей культурной и научной насыщенности. Б.Канапьянов раскрывает современное содержание в классических поэтических формах (гекзаметр, сонет) и даже архаических (заклинание). Для его стихотворений характерны утонченная метафоричность, сложные ассоциативные связи. Одни его стихи явно модернистского толка, другие тяготеют к импрессионизму, фиксируя мгновенные впечатления и переживания, третьи – к экспрессионизму или сюрреализму. В целом поэзия Бахытжана Канапьянова – образец сплава высокой традиции с усложненной техникой письма и способом художественного мышления, выработанных ХХ веком.

Тематическое и жанровое, интонационное и ритмическое разнообразие его поэзии прямо связано с миром лирического героя.

Б.Канапьянов – литератор оптимистического склада, магистраль бытия ему как-то ближе, чем житейские обочины и колдобины. Полновесное хлебное зерно, смуглая луна, дороги столетий, вещий рокот струн... – опорные канапьяновские образы, все крупно, все всерьез, все на укрепление человеческой души».

Мы бы добавили к этому: осознать, что Б.Канапьянов гениальный поэт, – полдела. Б.Канапьянов – полезный писатель. Он ничему вас не учит, но делает с вами что-то, дающее иммунитет от всяческой подлости – чужой и, что особенно важно, своей.

Гениальность вообще имеет к производительности весьма касательное отношение: гений не тот, кто написал больше, и даже не тот, кто написал лучше. Гений редко эволюционирует, ибо менять манеру могут таланты. А гений всегда один и тот же, ибо не меняется чертеж мира. Талант что-то выдумал и воспроизвел, а гений что-то уловил, что-то бывшее всегда и до поры не открытое. Гений, по выражению Л. Толстого, приходит как власть имеющий. Жизненный – биографический – дар гения сопоставим с литературным, и судьба его выстроена по тем же законам, что и его тексты. Гений может писать так, что его никто не понимает, а может не написать вовсе ничего. Он открывает новые территории, а иногда новые парадигмы, то есть принципиально новый угол зрения на уже открытое, – а поскольку эти территории могут оказаться непригодны для жизни, у гения может не быть читателей и уж подавно – последователей. Мы рискнули бы сказать, что гений – тот, кто описывает новые состояния, которых до него не было или были, но считались неописуемыми (непристойными) не заслуживающими описания. А возможно, что для них не было инструментария. Гений приходит со своей оптикой.

Понимая, как сильно раздражает читателя ярлык «гений», – особенно в эпоху девальвации этого ярлыка, когда надо заново напоминать его смысл и развести наконец понятие гениальности с понятием литературного качества, – скажем скромнее: Б. Канапьянов – писатель будущего. Века этак XXII, если тогда еще будут литераторы. Литераторы будущего станут писать мало и емко, потому что тенденция к экономной передаче действительно важной информации – одна из ведущих в человеческой истории. Малозначительное учатся размазывать на гигабайты, на тысячи страниц, – а главное сообщают всё лаконичнее. У людей XXII века будет мало времени, ибо уметь они будут много и когнитировать – быстро, и возможности их будут несопоставимы с нашими; будет масса дел, кроме чтения и письма. Б. Канапьянов всю свою сознательную жизнь безоглядно тратил свое время, потому что не было дел, достойных его ума и соответствующих его нраву; приходилось виртуозно и целеустремленно саморазрушаться. Вероятно, это главная примета гения – лучше всех делать то, что умеет только он, и хуже всех исполнять то, что умеют все.

Ни либеральный остракизм, ни авторитарное навязывание устаревших уваровских штампов не способствуют поиску истины. Эта статья – лишь штрихи к будущим портретам, приглашение к разговору и к переосмыслению нашей современной русофонной поэзии в лице ее ярчайшего представителя поэта Бахытжана Мусахановича Канапьянова.

Разумеется, Б.Канапьянов – поэт не для всех, и более того, для немногих. Но если есть в казахской русофонной поэзии стихотворения, которые стоило бы рекомендовать всем, стихотворения сильные, подлинно замечательные и в высшей степени душеполезные, – то это «Векзаметры», катарсический, эсхатологический, но тем не менее оптимистический гимн Вселенной. Этот цикл стихов гарантировали бы Б.Канапьянову бессмертие, даже если бы он не написал ничего другого. Эти произведения – наряду со стихотворными сборниками «Чувство мира», «Кочевая звезда», «Горная окраина» и «Смуглая луна» – обеспечит Бахытжану Мусахановичу благодарных читателей даже тогда, когда идейные споры вокруг него затихнут и уйдут в прошлое. Впрочем, учитывая цикличность казахской истории, полное их утихание ему тоже не грозит.

Что до ахматовского отзыва «Перевод с неизвестного», это, если вдуматься, комплимент. Вся литература – перевод с неизвестного, с божественного. Назад, к Б.Канапьянову – а точнее, вперед, к Б.Канапьянову. К литературе, дающей читателю концентрат счастья и глубоких размышлений. Видит Всевышний, казахстанский читатель это заслужил.

Кажыбай Аян Толегенулы,

кандидат филологических наук,

ассоциированный профессор

Кокшетауского университета им. Ш.Уалиханова