3 августа, когда Лондон устал ждать Годо

Популярная театральная легенда гласит, что примерно половина зрителей покинула зал. Точного подсчёта, разумеется, никто не вёл. Современные премьере свидетельства говорят осторожнее. После антракта ряды заметно поредели, в зале слышались демонстративные вздохи, зевки, недовольные возгласы. Одни зрители освистывали происходящее, другие отвечали им аплодисментами. Режиссёр Питер Холл позднее вспоминал, что премьера сопровождалась одобрительными криками и такими же громкими возражениями. Спектакль не просто разделил публику, он буквально расколол зал на две половины.

Так 3 августа 1955 года Лондон впервые увидел английскую версию пьесы Самюэля Беккета «В ожидании Годо». Сегодня её называют одним из важнейших произведений мировой драматургии. Тогда же многие зрители были уверены, что стали свидетелями театральной ошибки.

Спектакль, в котором ничего не происходило

Постановку осуществил 24-летний Питер Холл. У него ещё не было той славы, которая позже будет связана с Королевской шекспировской компанией и Национальным театром. Был только небольшой Arts Theatre, необычная пьеса ирландского автора и почти безрассудная уверенность в том, что этот текст должен прозвучать со сцены.

Сам Беккет к тому времени жил во Франции и писал как на английском, так и на французском. «В ожидании Годо» он создал по-французски, а затем самостоятельно перевёл пьесу на английский язык. Французская премьера состоялась в Париже в январе 1953 года. Лондонская постановка стала первым представлением пьесы на английском языке и открыла Беккета британской публике.

На сцене почти ничего не было. Просёлочная дорога, дерево, вечер. Владимир и Эстрагон ждали Годо, о котором знали так мало, словно никогда его не встречали. Они не были уверены даже в том, что пришли в назначенное место и в назначенный день.

Чтобы заполнить время, герои разговаривали. Вспоминали прошлое, которое тут же забывали. Рассуждали о смерти и спасении. Менялись шляпами, возились с ботинками, ели морковь, думали о самоубийстве, обижались друг на друга и снова начинали разговор.

Появлялись Поззо и Лаки. Затем приходил мальчик и сообщал, что сегодня Годо не будет, но завтра он непременно явится.

Наступал следующий день.

Всё повторялось.

Годо снова не приходил.

Для зрителей, привыкших к тому, что каждое действие должно двигать историю вперёд, это выглядело почти как издевательство. Где событие? Где конфликт? Что изменилось между началом и концом? Кто такой Годо? Почему герои просто не уходят?

Но Беккет как раз и сделал отсутствие события главным событием пьесы.

Обычный театр спрашивает, что произойдёт дальше. Беккет задаёт другой вопрос. Что происходит с человеком, когда никакого «дальше» не наступает?

Театр абсурда, которого ещё не существовало

Сегодня «В ожидании Годо» называют классикой театра абсурда. В 1955 году у лондонских зрителей не было даже этого удобного определения.

Термин получил широкое распространение только после статьи Мартина Эсслина 1960 года и его книги «Театр абсурда», вышедшей годом позже. Публика Arts Theatre столкнулась не с известным направлением, а с явлением, которому ещё только предстояло получить название.

Послевоенный британский театр оставался довольно осторожным. На сценах шли детективы, светские комедии, мелодрамы, мюзиклы и классические произведения. Зритель мог не знать, чем закончится пьеса, но был уверен, что у неё есть начало, развитие и финал.

Беккет отнял эту уверенность.

Он убрал понятную интригу, психологически объяснимые поступки, достоверное пространство и последовательное время. Оставил только человека, ожидание и несколько простых предметов. Театр будто лишился привычных декораций не только в прямом, но и в более глубоком смысле. Перед зрителем больше не разыгрывали историю. Ему показывали состояние.

Возможно, именно поэтому многие не приняли спектакль. Они пришли наблюдать за героями, а Беккет заставил их пережить то же, что переживали Владимир и Эстрагон. Пока герои ждали Годо, публика ждала действия. Пока персонажи надеялись, что вот-вот что-то изменится, зрители надеялись на поворот сюжета. Пока сцена обещала продолжение, время тянулось и не приносило ответа.

Зал незаметно оказался внутри пьесы.

Те, кто ушёл после первого действия, возможно, не просто заскучали. Они отказались участвовать в этом ожидании.

«Выпустите меня отсюда!»

Реакция публики быстро стала частью театральной истории. В одном из отчётов, сохранившихся в архиве британской театральной цензуры, рассказывалось о зрителе, который покинул зал с возгласом: «Брат, выпусти меня отсюда!» Упоминались и женщины, извинявшиеся перед спутниками за то, что предложили посмотреть этот спектакль.

Чиновник ведомства лорда-камергера С. У. Хериот писал, что пережил два часа «яростной скуки». Пьесу он назвал произведением почти без действия и смысла, а её будущее представлял весьма мрачно. Зато, как недовольно заметил тот же наблюдатель, небольшой группе молодых людей в свободных брюках и свитерах в стиле Марлона Брандо спектакль, кажется, понравился.

Этот штрих многое объясняет. В Arts Theatre столкнулись не только два театральных вкуса, но и две готовности воспринимать искусство. Одни требовали от сцены знакомых правил. Другие чувствовали, что старые правила больше не описывают мир, переживший войну, массовое насилие и крушение прежних представлений о человеке.

Особенно запомнился эпизод, о котором рассказывал Питер Холл. Когда со сцены прозвучала реплика о том, что ничего не происходит, никто не приходит и никто не уходит, из зала раздалось громкое одобрительное «Вот именно!». На несколько мгновений последующие слова утонули в аплодисментах, смехе и возмущённых ответах.

Пожалуй, лучшей реакции Беккет и придумать не мог. Зритель, пытавшийся высмеять пьесу, неожиданно продолжил её диалог. Он сам стал частью представления.

Смешное на краю пустоты

«В ожидании Годо» часто представляют как мрачное философское произведение о бессмысленности человеческого существования. Но Беккет не писал отвлечённый трактат, переодетый в драму. Его пьеса полна грубоватых шуток, нелепых движений, повторений, падений и почти цирковых номеров.

Владимир и Эстрагон напоминают не философов, а пару старых комиков. Они могут рассуждать о спасении, а через мгновение спорить из-за морковки. Разговор о смерти прерывается вознёй с ботинком. Мысль о самоубийстве сталкивается с бытовой невозможностью найти подходящую верёвку.

Это не украшение серьёзного текста и не попытка развлечь уставшую публику. Смех у Беккета становится способом выжить. Герои шутят не потому, что им весело, а потому, что молчание страшнее.

Именно здесь возникает особая интонация пьесы. Человек смешон в своей растерянности, но эта смешная растерянность заслуживает сострадания. Владимир и Эстрагон могут показаться жалкими, однако их привязанность друг к другу удерживает обоих у края пустоты. Они постоянно собираются расстаться, но не расходятся. Решают уйти, но остаются на месте. Уверяют, что завтра всё будет иначе, хотя зритель уже понимает, что завтра повторит сегодняшний день.

Их ожидание мучительно, но именно оно даёт им причину проснуться следующим утром.

Кто такой Годо?

Почти сразу после появления пьесы зрители и критики начали искать разгадку. Имя Годо связывали с английским словом God, то есть Бог. В нём видели спасителя, смерть, надежду, революцию, счастливое будущее и смысл жизни.

Однако сила пьесы заключается как раз в том, что окончательного ответа в ней нет.

Годо может быть всем, чего человек ожидает, откладывая собственную жизнь. Признанием, любовью, успехом, прощением, справедливостью, чудом. Тем обещанным событием, после которого якобы начнётся настоящее существование.

Но это событие не приходит.

Беккет не столько спрашивает, кто такой Годо, сколько наблюдает за теми, кто согласился посвятить ему всё своё время. Почему Владимир и Эстрагон не уходят? Что удерживает их возле дерева? Надежда, страх, привычка или неспособность представить другую жизнь?

В этом смысле ожидание у Беккета становится не паузой между событиями, а самой жизнью. Человек всё время готовится к будущему, которое должно оправдать его прошлое и настоящее. Он терпит сегодняшний день ради завтрашнего, не замечая, как ожидание поглощает годы.

Премьера, которую спасли критики

Первые газетные отзывы были столь же противоречивыми, как реакция зала. Филип Хоуп-Уоллес в The Guardian писал, что одних пьеса довела до сильнейшей скуки, тогда как другие увидели в ней остроумную и поэтическую загадку.

Кеннет Тайнен в The Observer признал, что по привычным драматическим меркам перед ним почти пустота. Нет ясного сюжета, кульминации и развязки. И всё же критик увидел в этом не слабость, а доказательство того, что театр может жить без привычного набора средств. По его словам, пьеса показала, что два часа в темноте можно провести без скуки.

Особенно важной стала поддержка Гарольда Хобсона из The Sunday Times. Питер Холл уговорил руководство не закрывать постановку до выхода воскресных газет. Положительные отзывы помогли спектаклю выжить. Позже он перешёл из маленького Arts Theatre в Criterion Theatre и продержался там около восьми месяцев.

То, что едва не исчезло после нескольких представлений, превратилось в театральное событие. Пьеса получила премию Evening Standard как самое спорное произведение года, положила начало большой режиссёрской карьере Питера Холла и постепенно вошла в мировой репертуар.

Через четырнадцать лет Беккет получил Нобелевскую премию по литературе. В решении Шведской академии говорилось о новых формах его прозы и драматургии, в которых человеческая оставленность обретает особую высоту. «В ожидании Годо» к тому времени уже воспринималось как одно из главных произведений писателя.

День, когда зритель оказался не готов

Лондонская премьера не была простым провалом, который позднее случайно обернулся успехом. Это была встреча произведения со временем, которое ещё не научилось его читать.

Публика 3 августа 1955 года ждала, что театр объяснит происходящее. Беккет показал мир, который сам больше ничего не объясняет. Зрители надеялись увидеть историю. Он заставил их почувствовать течение времени. Они хотели узнать, кем окажется Годо. Пьеса оставила их наедине с собственными ожиданиями.

Прошли десятилетия, но Годо по-прежнему не пришёл. Зато само ожидание оказалось удивительно узнаваемым.

Мы ждём подходящего момента, правильного человека, хорошей новости, перемен, которые наконец всё расставят по местам. Убеждаем себя, что сегодня нужно лишь потерпеть, а завтра начнётся настоящая жизнь. И так же, как герои Беккета, иногда не замечаем, что жизнь уже идёт.

Поэтому 3 августа стоит вспоминать не только как дату громкой театральной премьеры. В тот вечер зрители покидали зал, возмущались, спорили и смеялись. Они были уверены, что на сцене ничего не происходит.

А происходило рождение нового театра.