Они говорили о будущем литературы, но своего будущего не знали...

17 августа начал работу Первый Всесоюзный съезд советских писателей.

Сейчас мы знаем, что произошло потом. Знаем о репрессиях, о расстрелах, о цензуре, о судьбах тех, кто всего через несколько лет исчезнет со страниц книг и газет. Но летом 1934 года многое еще выглядело иначе. Для писателей национальных республик эта встреча была в том числе возможностью впервые настолько громко рассказать о собственной литературе.

Казахстан такой возможностью воспользовался.

Из Алматы в Москву

Для казахской литературы 1934 год был особенно насыщенным.

Летом в Казахстане состоялся первый съезд писателей республики. Союз писателей начал оформляться как самостоятельная организация, а его первым руководителем стал Ильяс Жансугуров.

Спустя совсем немного времени он уже представлял казахскую литературу в Москве.

Казахстан направил на Всесоюзный съезд восемь человек. Пять делегатов получили право решающего голоса, трое участвовали с совещательным голосом. Среди тех, кто представлял республику, были Ильяс Жансугуров, Сакен Сейфуллин, Беимбет Майлин, Сабит Муканов, литературный критик Михаил Баталов. В источниках также встречаются имена Х. Закирова, И. Кабулова и Габбаса Тогжанова.

Отдельно стоит назвать Марию Хакимжанову. В ее биографии тоже упоминается участие в работе Первого съезда советских писателей. Однако ее не стоит без уточнения включать в число пяти официальных делегатов Казахстана с решающим голосом.

Само присутствие казахских авторов в Москве уже было событием.

Сегодня имена И. Жансугурова, С. Сейфуллина и Б. Майлина кажутся нам безусловной классикой. Но тогда современная казахская письменная литература только формировала собственный канон. Ее нужно было представить огромной аудитории, объяснить, чем она живет, каких авторов имеет, что переводит и к чему стремится.

С этой задачей особенно ярко выступил Ильяс Жансугуров.

Жансугуров говорил об Абае

Ильяс Жансугуров поднялся на трибуну 23 августа.

В его речи были неизбежные для того времени политические формулировки. Без них в 1934 году официальное выступление практически невозможно представить. Но если убрать эту оболочку, становится заметна мысль, которая и сегодня звучит удивительно современно.

И. Жансугуров хотел, чтобы казахскую литературу не только слушали в Казахстане.

Он рассказывал о Сакене Сейфуллине, Беимбете Майлине, Сабите Муканове, Мухтаре Ауэзове, Габите Мусрепове, Жумате Шанине. Для московской аудитории это были имена литературы, о которой значительная часть собравшихся знала совсем немного.

Казахстан в те годы активно переводил русских и европейских авторов. На казахском появлялись произведения Пушкина, Гоголя, Толстого, Горького и других классиков. Жансугуров фактически задал встречный вопрос.

Почему знакомство должно идти только в одну сторону?

Почему казахский читатель должен знать русскую литературу, а русский читатель может почти ничего не знать об Абае?

Он говорил о необходимости переводить национальную классику на другие языки. В одном контексте звучали имена Шота Руставели, Тараса Шевченко, Габдуллы Тукая и Абая.

Для нас особенно важно последнее имя.

Сегодня Абая переводят на десятки языков, его произведения изучают далеко за пределами Казахстана. Но в 1934 году необходимость познакомить широкую аудиторию с его наследием еще приходилось доказывать.

Получается, что с одной из главных литературных трибун Советского Союза Жансугуров говорил о проблеме, которую мы обсуждаем и сейчас. Как сделать казахскую литературу видимой за пределами страны? Как добиться хороших переводов? Как сделать так, чтобы зарубежный читатель знал не одно-два имени, а видел целую литературную традицию?

Прошло больше девяноста лет, а вопросы остались почти теми же.

За что Сакен Сейфуллин критиковал коллег?

Если выступление Жансугурова было связано прежде всего с переводами и развитием национальной литературы, то Сакен Сейфуллин затронул другую болезненную тему.

Его раздражало, когда писатели брались изображать Казахстан и казахов, почти не зная ни языка, ни среды, о которой писали.

Некоторые авторы приезжали в республику ненадолго, замечали несколько ярких бытовых деталей, а затем создавали произведения, в которых настоящий человек уступал место привычному образу "экзотического Востока".

Сейфуллин фактически говорил: недостаточно увидеть степь, юрту или национальную одежду, чтобы понять народ.

Для литературы требуется куда больше.

Нужно знать, как люди разговаривают между собой, о чем молчат, чего боятся, что считают смешным, что для них свято, как они воспринимают собственную историю.

Сегодня мы назвали бы это ответственностью автора перед культурой, которую он изображает.

В 1934 году Сейфуллин говорил проще и резче. Но суть была именно такой.

И в этом его выступление оказалось неожиданно долговечным.

Споры о том, кто и как имеет право писать о другой культуре, продолжаются и в XXI веке. Меняются понятия, меняется литературная теория, но сам вопрос остается.

Можно ли достоверно рассказать о народе, если ты знаешь его только со стороны?

Сейфуллин, кажется, ответил бы отрицательно.

Что решали в Москве?

Однако съезд был далеко не только литературным разговором.

За красивыми речами о книгах, переводах и национальных культурах происходила серьезная перестройка всей советской литературной системы.

До начала 1930-х годов существовало множество различных писательских групп и объединений. Они спорили между собой, создавали собственные программы, объявляли себя сторонниками разных художественных направлений.

В 1932 году партийное руководство решило эту систему изменить.

Старые литературные объединения стали ликвидировать, а писателей начали собирать в единую организацию.

Съезд 1934 года фактически завершил этот процесс.

Был создан и организационно оформлен Союз писателей СССР. Приняли его устав. Отныне литературная жизнь страны получала единый центр.

С одной стороны, писатель становился частью большой профессиональной системы. Союз мог помочь с изданием книг, жильем, поездками, санаториями, творческими командировками. Членство давало вполне ощутимый статус.

С другой стороны, вместе с поддержкой усиливался и контроль.

Главным художественным методом советской литературы официально был объявлен социалистический реализм.

Само выражение появилось еще до съезда, поэтому неверно считать, что термин придумали именно 17 августа. Но именно Первый съезд закрепил его как норму, которой должна была следовать литература.

Писатель должен был показывать действительность не просто такой, какой он ее видит. От него ожидали изображения жизни в соответствии с представлением о ее "революционном развитии".

На бумаге все это могло выглядеть довольно широко.

На практике пространство для художественного несогласия постепенно становилось все уже.

В чем главный парадокс съезда?

Чем больше читаешь документы того времени, тем сильнее ощущается противоречие.

С трибуны говорили о национальном своеобразии. Призывали переводить литературы разных народов. Рассказывали о грузинской, украинской, татарской, казахской, узбекской и других культурах.

Казалось бы, перед писателями открывалось огромное многоязычное пространство.

Но одновременно создавалась система, которая требовала от всех этих разных литератур двигаться в одном идеологическом направлении.

Получался своеобразный парадокс.

Языки разные, традиции разные, герои разные, а представление о правильном направлении искусства должно было быть общим.

Для национальных литератур это имело и положительные, и очень тяжелые последствия.

Казахские авторы получили возможность печататься большими тиражами. Развивалась переводческая школа. Появлялись издательства, журналы, литературные институты. Произведения писателей Казахстана становились известны читателям других республик.

Но вместе с этим литература все сильнее зависела от государственной идеологии.

И очень скоро выяснилось, насколько опасной может оказаться такая зависимость.

Через четыре года их уже не будет

Наверное, самая тяжелая деталь во всей этой истории связана не с постановлениями съезда.

Она связана с фотографиями.

На снимках 1934 года можно увидеть писателей, которые сидят рядом, разговаривают, слушают доклады, обсуждают книги.

Ильяс Жансугуров.

Сакен Сейфуллин.

Беимбет Майлин.

Тогда они представляли Казахстан на главном литературном собрании Советского Союза.

Через четыре года всех троих не станет.

В годы Большого террора Сейфуллин, Жансугуров и Майлин были репрессированы и расстреляны.

Это знание полностью меняет восприятие съезда.

Невозможно читать выступление Ильяса о будущем литературы, не вспоминая, каким оказалось его собственное будущее. Невозможно спокойно воспринимать слова Сакена о честности писателя, зная, что спустя несколько лет его самого объявят "врагом народа". Невозможно смотреть на коллективную фотографию и не думать о том, сколько присутствовавших на ней людей вскоре исчезнут.

По подсчетам исследователей, репрессии впоследствии затронули сотни участников Первого съезда.

Литературный праздник 1934 года оказался одной из последних больших встреч для целого поколения.

Что осталось спустя девяносто лет?

Первый съезд советских писателей давно стал историей.

Нет Советского Союза, нет прежней системы литературных союзов, социалистический реализм перестал быть обязательным методом, а писатель больше не должен получать разрешение государства на то, каким способом рассказывать о своем времени.

Но некоторые разговоры, начатые тогда, никуда не исчезли. Как переводить национальную литературу так, чтобы ее действительно читали? Как сделать Абая, Ауэзова, Майлина, Жансугурова понятными человеку, который ничего не знает о Казахстане? Что происходит, когда один народ описывает другой? Где проходит граница между художественным взглядом и поверхностным стереотипом? Как сохранить собственный литературный голос, входя в большое культурное пространство? Ильяс Жансугуров и Сакен Сейфуллин говорили об этом еще в августе 1934 года. Поэтому Первый съезд советских писателей интересен нам сегодня не только как дата из учебника.

За протоколами, докладами и официальными формулировками там были живые люди. Они хотели, чтобы их книги читали. Хотели, чтобы их литературу воспринимали всерьез. Спорили с коллегами. Защищали свое право рассказывать о собственном народе своим голосом. И, пожалуй, именно эта часть истории съезда сегодня звучит сильнее всех официальных постановлений.